Люба думала, что хлопоты о похоронах лягут на ее плечи, ведь у Зои не было родственников, но академия организовала комитет. Розенберг заплатил за место на Красненьком кладбище, сотрудники скинулись на памятник, так что Любе оставалось только горевать и поправляться.
Наверное, она все же получила травму – утром голова болела так, что Люба не могла поднять ее с подушки.
Неужели нужна была Зоина смерть, чтобы понять, что за человек Максимов? Почему она не слушалась подругу? Эти мысли мучили еще хуже, чем головная боль.
"Максимов ушел с балкона, увидев, что их обступили хулиганы, – вспоминать об этом было страшнее всего. Гораздо страшнее, чем о том, как она волокла окровавленную Зою на себе. Гораздо страшнее, чем о том, как она кидалась под колеса «скорой помощи», не зная, собьет та ее, не заметив, или остановится. Он мог бы крикнуть с балкона: «Я зову милицию!» – мог бы спуститься вниз. Но он предал их, и его предательство стоило Зое жизни.
На третий день он позвонил.
– Кажется, я погорячился, – сказал он нарочито небрежно.
Максимов тщательно делал вид, будто не знает, что произошло в его дворе. Люба поняла – он звонит не потому, что волнуется за нее или чувствует себя виноватым. Просто узнал, что Зоя умерла, и хочет разведать обстановку. Если бы Зоя поправлялась, он не объявился бы, ведь они расстались в ссоре.
Выяснять отношения с Борисом показалось ей невыносимым, и Люба сдержанно проинформировала его о случившемся. В ответ она выслушала порцию фальшивых сочувственных фраз, а потом Максимов сказал:
– Если бы я пошел вас провожать, это их не остановило бы.
– Я ничего не сказала о тебе, Борис. По моей версии мы просто гуляли по центру, а в этот двор зашли покурить.
– Молодец. Действительно, от моих показаний толку бы не было, я же ничего не видел.
Узнав то, что хотел узнать, Максимов простился с Любой. Никакой помощи он не предложил.
Стас никак не мог поверить, что в клинике больше нет Зои Ивановны.
Тело Зои Ивановны лежало в судебном морге – ждали разрешения на захоронение. На Ивана было страшно смотреть – он словно застыл. Видя это, Колдунов вызвал его на беседу.