– Чтобы задобрить начальницу, Стас готов был согласиться с чем угодно.
– Склонная к ущемлению. Все равно что сказать: женщина, склонная к блядству. Или она продается мужикам, или нет, и грыжа тоже ущемилась или нет. А к чему уж там она склонна, это ее личное дело. Чаю хочешь?
– Спасибо, Зоя Ивановна, только что попил. А я хотел спросить...
Тут дверь открылась, и вошел Максимов. При нем, конечно, разговаривать было невозможно. «Принесло же урода», – зло подумал Стас.
Он отступил, но не сдался.
Но прошло двадцать минут, а Максимов не показывался.
Стас изучил все стандарты экстренной хирургической помощи и перешел к отравлениям. Пациенты начали коситься на него недружелюбно – диван в нише предназначался для отдыха больных, но в присутствии Стаса им было неловко перемывать косточки своим лечащим докторам.
И вдруг в конце коридора показался знакомый силуэт... Люба!
Стас вскочил с дивана не веря своим глазам. Неужели она пришла к нему? Он сделал шаг навстречу, уже зная, что скажет ей: «Сегодня вы еще красивее, чем при нашей последней встрече, хотя тогда я думал, что красивее быть невозможно». Почему при виде Любы ему в голову приходят пошлые комплименты, Стас не знал. Но черт побери, в черных брючках и простой белой блузке она действительно выглядела невозможно красивой!
– Здравствуйте, Люба! – бросился он к ней.
– Здравствуйте, – сказала она вежливо, но не остановилась. Равнодушно улыбнулась и скрылась за дверью Зоиного кабинета.
Стас вышел на улицу и закурил. Подумав, углубился в больничный садик и устроился возле скульптуры медсестры. Скульптура, созданная неведомым художником в эпоху торжества социализма, имела совершенно неактуальные пропорции и выглядела чрезвычайно заброшенной. Кое-где из нее торчали ржавые прутья арматуры, а краска-серебрянка давно потускнела и облупилась.
Конечно, куда ему! Несмотря на переполнявшие его чувства, Стас видел несомненные признаки того, что Люба состоятельная женщина.