Он, очевидно, разрывался внутри, особенно в период российской оккупации, когда часто задумывался, а не стоит ли ему вернуться во Львов, когда с интересом читал в газетах о создании нового союза писателей, о тех оставшихся там писателях, которые вливались в новую советскую действительность, об издании их книг и выступлениях перед толпами читателей не в частных квартирах, как это было при поляках, а в театрах и в украинских университетах, которые тоже были при Польше закрыты и запрещены. В его родной, ставшей советской, Волыни тоже пооткрывались украинские школы, ранее закрытые поляками.
– Пойдем лучше на пиво, – вывел Олеся из задумчивости Косач. – Ты когда-нибудь был в ресторане «Полтава»?
– «Полтава»? – удивился Олесь. – Впервые слышу.
– Ну, что ты! Там теперь собирается весь наш писательский бомонд и даже художники приходят. Пойдем.
Они спустились на Рынок и забрели в Старый Город. Ресторан находился в подвале, там было довольно уютно и тихо. Правда, никакого бомонда. Они заняли свободный столик и заказали по кружке пива и тарелку острого козьего сыра на двоих.
"– Да, в продолжение к сказанному, – снова заговорил Косач, – хочу добавить, что женщина не может быть творцом, поскольку она не способна сосредоточиться на одном. Ее несет в разные стороны, она пробует себя и там, и там, везде, где только можно, а в результате – пшик. Она не понимает, что для искусства надо себя уничтожить. Всю, до конца. Ей слишком сложно понять, что художественная неудача бывает глубже и ярче в художественном смысле, чем удача.
– Ну не всех же несет в разные стороны, – не согласился Олесь.
– Конечно, не всех. Поэтому я и говорю, что бывают исключения.
– Почему ты зациклился на женщинах-творцах? – удивлялся Олесь. – Неужели тебя это так волнует?
– Потому, что они ко мне липнут. Хотят, чтобы я им помог, объяснил суть искусства, вывел под яркие звезды славы. Потому, что они хотят славы. Сразу и много. В эту минуту. Никто не хочет ждать.