Половцы уже поснимали юрты и уложили их на арбы, на которых и спали. Стреноженные верховые лошади паслись с дальней от речушки стороны стойбища. Туда и побежала большая часть мужчин. В пешем строю воевать половцы не любят. Но кто-то остался и выпустил в меня две стрелы, которые звонко ударились о металлические части щита и срикошетили. Один лучник стоял на арбе и быстро, сноровисто, посылал в нас стрелу за стрелой. Я с дистанции метров десять метнул в него пику. Она влезла наполовину в живот. Половец выронил лук и схватился за древко двумя руками, собираясь, наверное, выдернуть его, но сразу упал на бок.
Наша пехота ворвалась на территорию стойбища и начала вытаскивать половцев из-под арб и убивать. От бабьего воя и визга звенело в ушах. Сопротивления уже не было. Самые резвые, как я и предполагал, попытались смыться. Я видел, как десятка два пеших половцев перебрались через реку и полегли на противоположном берегу от арбалетных болтов.
Половецкого командира, того самого, со шрамом на правой щеке, убили. Он был в кольчуге, надетой поверх рубахи, в которой, наверное, спал. Подпоясаться и обуться не успел. Афанасий, который прихрамывая и вытирая кровь, текущую из разбитого носа — результат падения вместе с убитым конем, — отрубил половцу голову и отфутболил ее к речушке, столкнул в воду.
Едва закончилось сражение, сразу стихли и бабы. Мои дружинники рассортировали их. Молодых и красивых отдельно, станут чьими-то женами.