Боярин в ответ крикнул:
— Нету больше сына! Убили, гады!
Наверное, это его сын стрелял из окна. Первый серьезный бой стал для него и последним.
— И всю семье погубишь, — продолжил воевода Нездинич. — Не сдашься, подожжем терем. Тогда пощады никому не будет.
Боярин Епифан Сучков схватился правой рукой за бороду, подергал ее, словно тряска помогала думать.
— Пусть князь крест целует! — потребовал боярин.
Я прислонил к стене арбалет, из которого так и тянуло выстрелить в Сучкова, подошел к терему. На шее на шелковом гайтане у меня теперь все время висел серебряный крестик, хотя не люблю какие бы то ни было хомуты.
— Выпущу твою семью без вещей и денег, дам телегу с лошадью. Все дружинники, которые прискакали со мной, со мной и уедут в Путивль, за твоими не погонятся, — пообещал я и поцеловал крестик.
— Твое слово свято! — предупредил боярин Епифан.
Как догадываюсь, он просто тянул время, не хотел умирать.
— Можешь проследить, как они уедут, — разрешил я.
— Нет, пусть заберут мое тело и похоронят в Новгород-Северском, — отказался боярин.
Он вышел вместе с семьей — женой и четырьмя детьми, тремя девочками, старшей из которых было лет тринадцать, и мальчиком лет семи. Жена была рыхлой женщиной с высокомерным лицом, сильно набеленным и нарумяненным. В ушах висели золотые серьги с красными камнями, вроде бы рубинами, на шее — что-то типа мониста, в котором золотые круглые монеты чередовались с золотыми ромбиками, на каждой руке по золотому браслету. И это в будний день.
— Снимите с нее побрякушки, — приказал я.
Были золотые сережки и у всех трех дочек. Я приказал не трогать их. Проверим сотника Мончука.
Кто-то из дружинников прикатил из конюшни колоду и принес топор. Что там на ней рубили, не знаю, но верхнюю сторону покромсали основательно. Боярин Сучков стал перед ней на четвереньки. Долго вертел головой, выбирая удобное положение.
— Действуй, — приказал я воеводе.
На лице Увара Нездинича появилась шальная улыбка. Он поплевал на руки, точно собирался долго колоть дрова, взял топор и, крякнув, рубанул. Звук был глухой, железа о дерево. Казалось, что мяса и костей на пути лезвия и не было.