Теперь в княжьем тереме уже вдвоем с Кременем носили в чугунке наверх ароматное пойло, разливали по махоньким чашкам князю и боярам.
На этот раз у князя был сам Несс, верховный жрец всей земли Русской. Каву он брезгливо отодвинул, но и в сторону чаши с хмельным медом не повел бровью. Для него Борис, его помощник, готовил особый отвар из трав. Несс, который помнил еще молодого Рюрика, так о нем говорили, был бодр и свеж, хотя и с виду напоминал столетний вяз, а глаза блестели жизнью.
– Ты должен знать, княже, что когда долго-долго, невообразимо долго, вечность обретала форму, она приняла облик Праяйца…
– А из него явилось Прадерево, – нетерпеливо сказал Владимир, – на котором теперь сидит Род в облике белого сокола.
Волхв поморщился, взглянул строго, заговорил чуть измененным голосом:
– И когда великий Род родил двух сыновей…
– Белобога и Чернобога, – снова перебил Владимир.
Несс вспылил, воздел было себя грозно, но хоть перед ним сидел почти что юнец, но глаза у него были совсем не молодые, в них была тоска и боль много повидавшего человека, словно из тела юного князя смотрел другой человек – неулыбчивый и жестокий.
– Эх, княже… не вижу в тебе почтения к великим деяниям народа нашего.
– Эх, волхв, – ответил ему Владимир в тон, – меня больше волнует, что с моим народом будет, чем то, что было! Но ты рассказывай. Авось и в прошлом отыщется какое-то зерно, что можно прорастить нам на пользу.