Он опустился в подвал, поморщился от запаха разложившейся крови, мочи, нечистот. Из стены торчало кольцо, за него была прикована голая женщина. Ее некогда дородное тело исхудало, груди висели, как тряпки с грязными концами. Лохматые длинные волосы закрывали лицо. У стены напротив свисало окровавленное тело, по нему ползали толстые зеленые мухи.
Владимир притворил за собой толстую дверь, сказал весело:
– Здорово живешь, Прайдана!
Женщина вздрогнула, подняла изувеченное шрамами и глубокими старческими морщинами лицо.
– Когда же… ты… убьешь… молю… молю о смерти…
Ее беззубый рот кривился в жуткой гримасе. Владимир снял со стены железные щипцы, задумчиво посмотрел на бывшую ключницу княгини Ольги. Неужто он уже повыдергивал ей все зубы? А ведь собирался по одному в день… Или у нее их и было мало? Глаз всего два, это недолго тешиться. Теперь пальцы по одному рубить… или сперва ногти посдирать?
Он повернулся к туше с содранной кожей, с силой ударил щипцами наотмашь.
– Живой! Крепкий мужик! Ни глаз, ни зубов, пальцы обрубил, шкуру снял, все кости перебил… а он еще что-то чувствует… Что бы еще с ним сделать?"
"Прайдана захлебывалась в плаче, упала на пол, насколько ей позволяла железная цепь, целовала заплеванные и загаженные камни:
– Убей… убей… ты уже сполна натешился!
– Не знаю, не знаю, – ответил Владимир задумчиво.
Он неспешно помочился ей на голову, стараясь попадать в лицо, вытаращенные в страхе глаза, поддернул пояс, крикнул зычно:
– Филин! Ко мне!
Дверь распахнулась, с готовностью вбежал гридень. Глаза преданно смотрели на великого князя. Владимир повел дланью:
– Разожги жаровню… И положи туда вон ту заготовку для меча. Да не ту, вон слева толстый прут в окалине.
Филин засуетился, а Владимир хмуро рассматривал Прайдану и окровавленную тушу другого старого обидчика.
Когда железо накалилось докрасна, велел:
– Отцепи ее от стены. Она просит смерти. Я насытил сердце местью, сегодня она ее получит.
Прайдана прошепелявила:
– Благодарствую…
Филин кликнул Ломоту, вдвоем расклепали звено цепи. Прайдана, еще молодая женщина, едва за тридцать, выглядела древней старухой.