Но что-то бродило там, среди этой ночи, что-то безумное и голодное, и поэтому нужно было оставаться здесь, где она в безопасности, где ее охраняют — черт его знает, как, но охраняют.
Это был минутный порыв, она знала, что вскоре все пройдет, что ее ладони опустятся, взгляд вернется на стены, и она снова будет рыться в бабкиных тетрадях, и думать, как проклятая, пытаясь понять, и пальцы будут лепить все новые и новые лица — а ведь на столе уже тесно становится… Как могло случиться, что ей, солнечной девочке, теперь милы лишь тени, когда за окном, в мире столько людей? Но там все предали — все! — остался лишь Егор, но ему такого не скажешь… И все же теням не заменить живых людей, хоть и слушают они внимательно и иногда кивают в ответ на ее слова.
"Вздохнув, Кира отняла ладони от лица, почти зло посмотрела на разбросанные вокруг тетради, отдельные листки и человеческие профили из черной бумаги, встала и прошла на кухню. Не зажигая света, открыла холодильник, достала откупоренную бутылку «Совиньон-Бланш», набулькала почти полный стакан, плюхнула туда же два ледяных кубика и отхлебнула, устало глядя на закрытую занавеску, слабо вздуваемую ветром.
— Идиотка! — прошептала она и принялась собирать осколки, но почти сразу же зашипела, сунув в рот порезанный палец.