«Очень нежной телятиной», — иронично, потакая собственной вредности, уточнил Андрей, однако вслух высказать это не решился. Вслух он сказал:
— Очевидно, пост мой «великий» слишком затянулся. Это был великий военный пост.
— Это не оправдание, Анджей, — молвила она с милым польским акцентом.
Беркуту нравилось, когда она произносила его имя на польский лад. Ему многое нравилось в это девушке: её фигура, её храбрость и воистину солдатская выносливость, умение приспосабливаться к самым сложным походным условиям.
— Согласен, это не оправдание, — сказал капитан, когда, пытаясь растормошить его, Ягодзинская повторила своё утверждение. — Зато хоть какое-то объяснение.
— Мною не нужно насыщаться, Анджей! Мною следует наслаждаться; каждой частью, каждой клеточкой моего тела — наслаждаться, — почти по слогам повторила она.
— Божественно. Постараюсь научиться этому, Анна. Но уже в следующий раз. Двое суток блужданий, и две перестрелки с полицаями. Наверно, я слишком устал, чтобы насыщаться тобой еще раз.
— А теперь подумай, сколько ночей, сколько возможностей для таких вот ласк мы с тобой уже упустили.
— Об этом лучше не думать. Чтобы не терзать себя.
— Нет, ты все же думай и терзай себя. Долго-долго терзай. Обещай, что всю оставшуюся жизнь будешь терзать себя за то, что столько ночей по твоей воле мы уже прожили без любви.
— Остаток своей жизни я проведу в терзаниях, — клятвенно пообещал Беркут, чувствуя, что безмятежно засыпает.
— Тебе еще многому нужно будет научиться, Анджей, — шептала полька, касаясь губами его ушка. — Однако первые уроки постараюсь дать тебе уже сегодня.
Беркут пришел поздно вечером и узнал от хозяина, деда Уласа, что Арзамасцев и Корбач остались ночевать в «схроне», как он называл свое подземелье в терновнике. Вот уже вторые сутки, как по окрестностям села шастали полицаи, и Улас очень опасался, что они застанут партизан у него в доме.
Девушка вновь поводила сосками по лицу парня, затем несколько раз прошлась над его губами всем телом, от подбородка до самых интимных мест.