В беседе с сыщиками она изъяснялась междометиями и взмахами ресниц, причем Бабкин даже не смог бы с уверенностью сказать, что было осмысленнее.
Вблизи девица зачаровывала. Казалось, гусеница или жужелица приняла человеческое обличье. Может быть, стрекоза. Безупречные в своем мире по своим насекомым меркам, они в новую ипостась переносили некоторые признаки старой. Ресницы эти, например… Бабкин то и дело на них отвлекался. Ресницы были густые и мохнатые, как усики у ночных бабочек, да что там – как вся ночная бабочка, будто ее неким образом трансформировали в женские ресницы без потери объема и качества ворса.
"Самое поразительное, что девица назвалась не Стефанией или Евой-Марией, а Катей Парфеновой. Говорила она ровно так, как Бабкин и ожидал: немного гнусаво, растягивая гласные, при этом почти без артикуляции. Не для того выросли эти губы, чтобы ими еще и шевелили.
И фигура у Кати, конечно, была сногсшибательная. Бабкин даже не представлял, что вживую встречаются люди таких форм. Чтобы было очень много груди с попой и очень мало остальной женщины – такое он видел впервые.
– Катя, а ты что скажешь? – обратилась к девушке Яровая. – К какому жанру ты тяготеешь?
Дива задумалась. Лобик она наморщить не могла при всем желании, но некоторое время вся группа зачарованно наблюдала за попытками это сделать. Ботулотоксин победил интеллектуала.
– Я-а… Ну-у-у… Я ду-умаю… В целом, знаете, мне ближе поэзия! – Аудитория ошеломленно притихла, и Катя, приняв молчание за одобрение, продолжала: – Я вообще люблю все поэтическое. Рифмы! И-и-и… Ну вот метафоры, да? Встречаются очень красивые. Я сама кое-что пишу… – Она помахала тетрадочкой. – Но вообще будущее за искусственным интеллектом, – внезапно закончила Катя.
– Пока художественные эксперименты с искусственным интеллектом выглядят не слишком убедительно, – сказала Яровая.