— Чего ржете, — прикрикнул на них Чурбаков, — не видите, мне худо!
— Вы бы, Вадим Семенович, коньяка глотнули, — в руках Павла Свиридова появилась плоская блестящая фляга с золоченым двуглавым орлом.
— Ну давай свой коньяк. Небось, паршивый?
— Да нет, вы же знаете, Вадим Семенович, паршивых не употребляем.
— Знаю. Пьете всякую мерзость.
Тем не менее, толстыми пальцами, которые не хотели слушаться, он открутил плотно пригнанную пробку и сделал два глотка. Прополоскал коньяком рот и откинулся на спинку кресла, прикрыв шляпой глаза.
— Через сколько будем? — спросил Чурбаков, морщась и отдавая флягу, вернее, он не отдавал, а просто протянул руку.
И Бородин тут же принял флягу и абсолютно не брезгуя, не обтирая горлышка, сделал несколько глотков.
— Думаю, как всегда, через час двадцать, если с погодой все будет в порядке.
— Вроде бы ничего идем, — сказал Свиридов.
— Не идем, а летим, — уточнил Чурбаков. — Если я усну, то минут через тридцать-сорок сходи глянь как там Жак Бабек. Слышишь, Свиридов, или нет?
Отвечай!
— Слышу, слышу, Вадим Семенович, схожу обязательно, гляну, — но затем Свиридов толкнул в плечо Бородина.
— Ладно, схожу я, — согласился Бородин и мужчины подмигнули друг другу, бросив взгляд на своего шефа. — Так что, допьем коньяк? — предложил Бородин.
— Можно, конечно. Давай.
Они, передавая друг другу плоскую флягу, принялись пить коньяк. Когда он был выпит, им захотелось закурить.
— Нет, не будем, — сказал Бородин и кивнул в сторону Чурбакова, проснется, шуметь начнет.
— Скоро прилетим, тогда и покурим.
— Ладно, хорошо, — ответил приятель.
Самолет подрагивал, наверное, вошел в тучу. Вздрогнул и Чурбаков, но глаз не открыл, лишь его одутловатые щеки затряслись, как холодец.
— Противно летать на этих турбовинтовых самолетах, — сказал Свиридов.
— Противно, Паша, зато безопасно. А самое главное, никто не контролирует. Летим себе и летим. И никто не знает, что мы загрузились, никто не знает куда самолет держит курс и самое главное, никто не спрашивает что мы там везем.
— Сейчас схожу.
Бородин и сам хотел встать и пройтись, ноги затекли. Он несколько раз присел, держась за подлокотник кресла, хрустнул суставами.
— Иди, иди, а то разбудишь, — прошептал Свиридов.
— Да не шуми ты, а то от твоего шума проснется."
"Бородин сходил в грузовой отсек, с шумом откинул крышку. Веки француза дернулись, но не открылись.