Однако, прибыв на виллу, подверглись нападению революционных боевиков, причем господин ротмистр, сразивший одного из нападавших, и сам пал от злодейской пули — и двое остальных террористов, испуганные шумом, спаслись бегством. Обоих ускользнувших следовало описать со всей конкретностью — как признался Серж, люди это были вполне реальные, alibi не имевшие. Вот, собственно, и все, без утайки, не сомневайтесь, господин ротмистр, Христом Богом… мы люди подневольные.
— Бумаги, — хмуро сказал Бестужев.
Бегло их просмотрел: парочка писем от Барцева некоему собрату по святому делу, другая переписка меж собой субъектов того же пошиба…
Не раздумывая долго, он прошел к столу, наугад выдвинул ящик. Искомое нашлось во втором: несколько листов бумаги и пара заточенных карандашей. Конечно, на столе имеется полная чернильница с тремя ручками, но если этот скот в таком состоянии будет писать чернилами, все кляксами зальет…
— Садись, мерзавец, и пиши, — сказал Бестужев.
— Господин Гартунг… — вякнул Серж.
— Господин Гартунг далеко, — мрачно сказал Бестужев. — А я — вот он, злой и мстительный… Или ты думаешь, скотина, что у меня рука дрогнет? Зря…
Серж, прямо-таки стеная, плюхнулся на стул, схватил карандаш и принялся писать. Бестужев время от времени заглядывал ему через плечо, а разок ласково похлопал стволом «Бульдога» по уху — после очередной заминки.
Бестужев испытывал, надо признать, смешанные чувства. Как человек, как офицер, руководимый кодексом чести, он кипел от негодования, да что там, откровенной ярости.
"Убийство революционными боевиками русского жандармского офицера в Париже — это уже нечто из ряда вон выходящее. После такого и либеральная французская Фемида непременно должна преисполниться деловой суровости.