Понимаете меня?
— Но не хотите же вы сказать… — вымолвил Бестужев чуточку оторопело.
— Ничего я не хочу сказать, — досадливо ответил Васильев. — Я вас всего-навсего призываю быть предельно осторожным, а вы уж понимайте, как знаете… но отнеситесь к моим словам предельно серьезно. Зафиксированы были, знаете ли, печальные примеры, правда, касались они не офицеров, а простых агентов… но то что существует тенденция, меня и заставляет вас к осторожности призывать. Возможно, я на старости лет стал мнительным, к врачам обращаться пора, душем Шарко лечиться… но лучше уж переосторожничать, чем… Случаются в нашем стаде… паршивые овцы.
Вы, насколько я знаю, вступали в Сибири в контры с полковником Ларионовым? Подробностей я не знаю, но слухом земля полнится. Имел и я пересечения с этим субъектом. Ну, сами знаете, как это бывает: в сущности, позор Корпуса, заслуживает не то что отставки, а чего и похуже, но безнаказанным останется еще долго, быть может, навсегда. Сие вовсе не говорит об ущербности системы — в любой стране, в любой конторе, хоть ты тресни, непременно найдется некоторое количество паршивых овец… К чему это я? Моральные принципы, — он произнес эти слова, иронически кривя губы, — полковника Ларионова вам достаточно известны.
Могу вас заверить, что с моралью господина Гартунга обстоит даже хуже. А посему держите ухо востро, чтобы с вами в человеческом муравейнике под названием Париж несчастный случай не произошел, чтобы под случайный омнибус не попали, с башни Эйфеля не сверзились по пьяному делу, устрицами несвежими не отравились насмерть, от несчастной любви к парижской мидинетке не застрелились невзначай…
— Нет, вы серьезно полагаете…
— Ох, да ничего я не «полагаю», ротмистр! — с досадой промолвил Васильев.
— Просто-напросто, превосходно изучив Гартунга, частным образом вам рекомендую быть осторожным и недоверчивым. Могу я надеяться, что вы серьезно отнеслись к моим словам и все осознали?
— Конечно, — сказал Бестужев.
— Я не мальчик, грязные сложности жизни усвоил. Вот только до сих пор подобное, если честно, омерзение в душе оставляет."
"— Ну, тут уж ничего не поделаешь, голубчик, се ля ви… Кого вы там увидели?
Он тоже посмотрел в окно вокзального ресторана. К спальному вагону, украшенному табличкой «Стамбул — Триест — Париж», подошел профессор Бахметов, за которым носильщик нес один-единственный чемодан.
— Ну, ничего удивительного, — сказал Васильев.
