И повесил. Даже расследование проводить не стоит — пустые расходы. Точно себе на смертную казнь наворовал.
— Экий ты лихой! — нервно воскликнул Меншиков.
— Что, робеешь Алексашка? — хохотнул Петр. Ему явно такой подход пришелся по душе.
— Да никто на такую службу не пойдет! А если пойдет — лет двадцать и все кончатся. Даже детей не сыщешь.
— И то верно. Видишь Алешка. Не пойдет так делать. Людишки служивые кончатся быстро.
— Тут помозговать можно только о наказании. В остальном то — дельная вещь.
— Большое дело… путанное…
— Хотя бы крепостных возьми. Все что надобно платят тебе в казну. А потом еще и на поместного трудятся. Сами же перебиваются с голода на проголодь. Как тут множится то? Тем более, что пользы с тех поместных…
— Службу многие из них не только в сотнях служат.
— Так отчего же за службу вне сотен и платят монетой али даванием чего вроде сукна, и поместным держаниям, и по должности? Прям такие молодцы, что им почитай двойное жалование надобно?
Царь хмуро посмотрел на сына и тот поспешно добавил:
— Надобно батя, чтобы с твоей руки брали кормление. А то ведь вон — в бунте участвовали прошлогоднем. И если бы пошло-поехало неизвестно сколько бы их присоединилось. Может как в Смуту сталось бы. Да. Пока тихо. А ежели завтра снова что удумают? Если же просто плату получали, словно солдаты или начальные люди солдатских полков — иначе рассуждали бы.
Не остановились на том.
Царь самоустранился. Царевич же столкнулся с иными царедворцами. Дебатируя уже с ними. Указывая на вредность затеи крепости крестьянской. Без особого, впрочем, успеха.
— Я не призываю немедленно освободить крестьян, живущих в крепости. — устав биться головой в стену произнес Алексей.
— А что ты призываешь сделать?
— Прежде всего говорю о том, что эти крестьяне толком не множатся и богатства державе не прибавляют.