Она простила отца, а старший сын нет. Он помнит ту боль в глазах своей матери, это для всех она железная Эмили Паркер, именно такой она тогда стала. Беспринципной, категоричной, жесткой, даже жестокой. Он видел, как она сломалась, видел ее боль и слабость лишь однажды. Шон уважал ее, восхищался силой и хваткой, но указывать себе и лезть в свою жизнь он не позволит даже родной матери.
Шон не мог понять своего отца, его обман, скрываемый годами. Как можно было быть с семьей, говорить в глаза, как ты любишь и ценишь ее, и в тоже время обманывать, предавать, лгать.
Шон не стал разбираться и слушать его объяснения, он просто перестал замечать и уважать своего отца. Тот много раз пытался с ним поговорить, но Шон ничего не хотел слушать и слышать, он предал их — это главное.
А Эмили словно с цепи сорвалась, она простила, но не забыла ничего. Она создавала видимость, иллюзию семьи, для всех это было именно так.
Шон усмехнулся и снова посмотрел на Кэндис: такая открытая, нежная, он бы не хотел, чтобы ее кто-то сломал, пусть она останется такой всегда.
Они сидели за столом, с аппетитом уплетали макароны, что приготовила девушка. Лукас травил байки про загонщиков, Кэндис смеялась до слез, иногда поглядывая на него. Солнечные лучи, падающие через окно, путались в ее растрепанных волосах, отливающих золотом.
— Что с ним?
— Шон — это Шон, не обращай внимания. Но он славный парень, поверь.
— Я верю, но иногда не понимаю его и боюсь.
— Он тебя не тронет, это точно."
"— Я боюсь тех мыслей, что у него в голове, он иногда так смотрит, что мурашки бегут по коже, словно прожигает насквозь. Я думаю, что он плохого обо мне мнения.
— Вот это точно глупости, малышка. Эй, Конфетка, посмотри на меня, — Лукас двигается ближе, Кэндис смотри в его яркие синие глаза, как он рукой смахивает челку на бок.
Кэндис улыбается, ей никто никогда не говорил таких слов. Это так необычно — слышать такое и чувствовать себя при этом особенной.