Ушёл, ничего не понимая, расстроенный тем, что, действуя из самых лучших побуждений, он почему-то вызвал только гнев и озлобление.
А затем его исторические источники начали пересыхать один за другим. Люди, которые неделю назад охотно отвечали на его вопросы, теперь ничего не помнили и не находили времени для дальнейших бесед.
Вначале Ламонт сердился и недоумевал, а потом в нём начали нарастать ожесточение и злоба. Он оценил собранный им материал с новой точки зрения и принялся требовать и настаивать там, где прежде вежливо просил.
В результате Ламонт обнаружил, что на избранной им ниве паратеории его явно не ждёт ничего хорошего, и решительно обратился ко второй своей профессии — профессии историка науки.
Глава 6
(продолжение)
— Ох, какой идиот! — пробормотал Ламонт, всё ещё во власти воспоминаний о тех днях.
— Я и радуюсь, — сказал Броновский скучным голосом. — Хотя и ты не ангел, если уж на то пошло.
— Не жалуйся! В твоей работе тебе никто палок в колеса не вставляет.
— Зато ею никто и не интересуется.
Ламонт помнил.
— Ну, ладно, ладно, — сказал он.
Глава 4
Добродушная вялость Броновского могла обмануть только совсем не знавших его людей. Он обладал на редкость острым умом и, раз взявшись за какую-нибудь задачу, терзал её до тех пор, пока не находил решения или не оставлял от неё лишь жалкие клочья, которые явно доказывали, что она вообще решения не имеет.
Взять хотя бы этрусские надписи, принесшие ему известность. Этрусский язык был живым ещё в первом веке нашей эры, но культурный шовинизм древних римлян уничтожил его с такой полнотой, что от него не осталось почти никаких следов. Буквы отдельных надписей, сохранившихся несмотря на вакханалию римской враждебности и — что ещё хуже — всеобщее равнодушие, походили на греческие, что позволяло угадывать звучание слов. Но этим всё и исчерпывалось.