Монтес улыбнулся и сказал нерешительно:
— Я подозреваю, что вы намерены поделиться со мной.
— Нет, — торжественно ответил Готтштейн, наморщив свой толстый короткий нос. — Я намеревался произнести со всем трагическим благородством, на какое я только способен: «О Монтес, съешь её всю сам — твоя нужда больше моей!» — Последнюю фразу он произнёс с запинкой, поскольку ему редко приходилось ставить глаголы общепланетарного эсперанто во второе лицо единственного числа.
Улыбка Монтеса стала шире, однако он с сожалением покачал головой:
— Спасибо, но ни в коем случае.
Он дружески положил руку на плечо Готтштейна и посмотрел ему в глаза.
— Кроме того, — продолжал он, — нам с вами предстоит разговор на весьма важную тему, а я не знаю, как его начать, и эта тушёнка послужила бы мне удобным предлогом, чтобы снова его оттянуть.
Готтштейн тотчас спрятал банку. Его круглое лицо было органически не способно принять выражение сосредоточенности, но голос стал очень серьёзным:
— Значит, есть что-то, о чём вы не могли сообщить в своих донесениях на Землю?
— Я пытался, Готтштейн, но всё это достаточно зыбко, а Земля не сумела или не пожелала разобраться в моих намёках, и вопрос повис в воздухе. Возможно, вам удастся добиться чего-то более определённого.
— Если судить по вашему тону, это действительно что-то очень серьёзное.
— Да, если судить по тону! Но я отдаю себе отчёт, что выглядит всё довольно глупо. На Луне постоянно живёт около десяти тысяч человек, и уроженцы Луны не составляют из них и половины. Им не хватает ресурсов, им мешает теснота, они живут на очень суровой планете, и всё же… всё же…
— И всё же? — подсказал Готтштейн.
— Тут что-то происходит — я не знаю точно, что именно, но, возможно, что-то опасное.
— То есть как — опасное? Что они, собственно, могут сделать? Объявить Земле войну? — Казалось, Готтштейн с трудом сдерживает улыбку.
— Нет-нет. Всё это гораздо тоньше. — Монтес провёл рукой по лицу и раздражённо протер глаза. — Разрешите, я буду с вами откровенным.