Затем, подумав, сунул руку во внутренний карман, вытащил небольшой сверток, оглянулся, увидел на стене зеркало и подошел к нему. Стеша, расставляя на столе посуду, подняла голову и замерла, чуть приоткрыв рот: возле зеркала стоял чернобородый мужчина, изменившийся до неузнаваемости, и смотрел на нее суровым и величественным взглядом, таким, что Стеша даже растерялась и спросила невпопад:
— Чего-то желаете?
— Желаем, — даже голос у мужчины изменился, стал густым и протяжным, — желаем хорошего угощения. Пиво у тебя, хозяйка, имеется?
— Наливочка есть, — совсем растерялась Стеша, — а пиво… пиво не добродило еще, слабенькое.
— А нам крепкого и не требуется. Только наливай побольше, побо-о-льше, не скупись, мы за все заплатим.
Стеша послушно нацедила из лагушка в большущую стеклянную бутыль темного и пахучего пива. Выставила на стол. Выжидательно поглядела на Николая Ивановича.
— Чего замешкалась? — протянул тот. — Теперь угощенья мечи, какие имеются. Все мечи! За все заплатим. Вон у тебя как вкусно пахнет, а мы, грешным делом, проголодались, ох, проголодались.
Он вернулся к столу, сел на прежнее место. Оглаживал бороду, чуть заметно улыбался, наблюдая за хозяйкой, которая проворно сновала от печи к столу, щедро выставляя разносолы — как будто век ждала столь дорогих гостей.
За дверями послышался шум. Николай Иванович неуловимо сдернул со стола револьвер и негромко приказал Стеше:
— Кричи! Тебе же лучше будет — кричи!
Стеша растерянно оглянулась, будто ожидала кого увидеть за своей спиной, и закричала:
— Вы зачем приперлись, лиходеи! Вас кто звал! Я вот ухватом по харям бесстыжим! Уходи!
Дверь со стуком отскочила настежь.
"— К нашему столу, к нашему шалашу, господин пристав! — Николай Иванович, не выпуская из руки револьвера, сделал широкий жест, приглашая садиться, сурово крикнул на Стешу: — Да замолчи ты, дурная баба! Угощай господина пристава, пива ему наливай, не скупись, видишь — с морозу человек пришел!
Стеша дрожащими руками налила в стакан пива из стеклянной бутыли, протянула стакан Чукееву.
— Сгинь.
— А ругаться не надо, — Николай Иванович опустил револьвер, направляя его в лицо Чукееву, — мы же к вам со всей душой. Пейте, господин пристав, а ты, Кузьма, пока закусывай.