Было до изумления странно знать, что в городе, где родители выпускают на улицу детей без присмотра и где с каждого рекламного щита светлый ангел, улыбаясь, напоминает о том, что нужно быть добрее, возможно такое. Гуров спросил, не хочет ли Виктор перекусить, и тот отказался. Тогда и стало понятно, что потрясение от увиденного действительно глубоко.
— А что там на груди у него было?
— Кетчуп, скорее всего, — ответил Гуров, тревожно поглядывая на помощника. — Я сегодня видел, как этот звездный мальчик ест.
Сизый вздохнул, поежившись. Огляделся по сторонам.
— Терпимо. — Он достал сигареты, помял одну в руках и выбросил, не прикурив. Зашагали дальше. — На нашей службе всякого насмотришься, конечно. Но принять то, что твой коллега — псих, на это время нужно. Я бы сказал, Лев… Если бы я не видел этих птиц, я бы сказал, что мирный, одинокий чудик, свихнувшийся на знаменитости, не равно убийце.
— То есть ты веришь в то, что Милованов убийца?
— На что тебе моя вера, полковник?
Гуров усмехнулся, поддел носком летней туфли звонкую железную крышечку от сладкой газировки.
— Да хотя бы потому, что я намерен оставить это дело тебе, Сизый. Завтра я улетаю домой. Вот тебе, кстати, прощальный подарок.
Вынул из кармана и протянул Виктору стеклянный граненый стакан, завернутый в силиконовую перчатку.
— Из раковины прихватил, едва ли он станет его искать, там таких много. Вот тебе и отпечатки. Сверишь с теми, что на ремне, и не придется тебе искать компромиссы с совестью.
Витя постоял, глядя на стакан, зажатый в руке. Покачав с досадой головой, сунул его в портфель.
— Жалко мне его, Лев. И жалко, и не верится, что он мог наворотить таких дел. Людей нужно было выслеживать, подкарауливать, обездвиживать.
Гуров шагал рядом, радуясь тому, что лейтенант начал говорить.