Вдруг Владимир Сергеевич не сможет поехать или не захочет, я ж вас не знаю совсем, — уточнил он, посмотрев на Селезнева, и снова повернулся к Корсакову. — Вот я и поехал. Подмогнуть, так сказать.
— Подмогнуть, значит. Подмогнуть — это завсегда хорошо, — непонятно сказал Иван. — А вот ты, Лида, понапрасну людей взбубетенила. И себя напрасно в очередную историю втянула. Сейчас сюда полиция приедет, а тут полный двор народу.
— Полиция? Зачем полиция? — спросил Большаков. — Матвеев, что ли, вызвал с перепугу?"
"— А Матвеев уже никого вызвать не может, — мрачно сказал Иван.
— Пожалуйста, — язвительно ответила она. — Так-то стрелять могли и в тебя, да и присутствие Владимира Сергеевича тут лишним точно не будет. А я, что ж я. Я сама приняла решение сюда приехать, и бояться полиции мне не от чего. Так что я и не боюсь. Нужны будут мои показания, дам показания. А что касается твоего визита сюда… Знаешь, Ваня, меня с детства учили, что в любой ситуации лучше всего говорить правду.
— Ага, это легко и безболезненно. И, как говорится в одном хорошем стишке, «ты за этакую правду лет на десять можешь сесть». Меня и так подозревают в смерти Гришки, теперь еще и труп Матвеева я нашел.
— Положим, труп нашел я, — подал голос Беляев. — Ты по участку бегал. Я на крыльцо поднялся, постучал, смотрю, дверь не заперта, ну, я толкнул и вошел. Везде свет горит. Я ногами потопал, кричу: «Эй, партнер, ты дома?» Мне не отвечает никто, ну, я в комнату заглянул, а он на ковре у камина лежит и полголовы снесено, а рядом ружье валяется.
Лицо Беляева перекосилось, как-то странно поехало в одну сторону, он перевернулся в сугробе, встал на карачки, и его вырвало.
— Пойду-ка погляжу, — сказал Большаков.
— Зачем? Не надо там топтать. — Голос Селезнева был суров, но главного инженера это не остановило.
— Да бросьте вы, Алексей там был, Иван, я так понимаю, тоже.