Я сколько угодно могу себя убеждать, что мне плевать, что таких как он пруд пруди, и стоит только захотеть — все рухнут к моим ногам. Только это не правда. Таких как Демид больше нет. Мы из разных вселенных, которые вообще никогда не должны были пересечься.
— Я договорился. Тебя отпустят, — произносит ровным голосом и сдвинув манжет, смотрит на часы, будто ему не терпится уйти и избавиться от моего надоедливого присутствия.
— Спасибо, Царь‑батюшка…
— И на этом все, — равнодушно перебивает, смотрит в упор, не моргая.
Язвительные слова замирают у меня на языке, а что‑то внутри корчится в агонии и захлебывается черным отчаянием. Мне хочется броситься к нему на шею, просить прощения, умолять остаться, но упрямая гордость не позволяет этого сделать.
— Ну все, так все, — развожу руками, — было приятно познакомиться.
Боже, что я несу.
— Не уверен, что могу сказать то же самое о тебе, — холодно припечатывает он, доламывая ту часть меня, которая принадлежит ему.
— И что теперь? Женишься на своей сушеной Вобле? — хочу побольнее его укусить, но получаю прямой, твердый ответ:
— Женюсь.
Он сделает это. Не назло мне, а потому что так решил. Ему удобнее с Воблой. Она красивая, воспитанная, обеспеченная. Ему под стать. Им вместе самое место на обложке журнала о богатых и знаменитых, а мне — где‑то на задворках.
Жжет в груди. Снова прячусь за очередной усмешкой, но мне больно.
— Из вас получится прекрасная пара. Чопорная Вобла и замороженный ты. Будете с постными лицами ходить по своим деловым банкета, жевать икру, а по утрам обсуждать биржевые сводки, — с деланым сожалением качаю головой.
Мой укол все‑таки достигает цели. Демид хмурится и зло цедит сквозь зубы:
— К черту такую оттепель.
— И секс у вас будет дважды в неделю, строго по расписанию. В определенной позе. Чтобы костюмчик не помялся, — веду ладонями по широким, крепким плечам, смахивая невидимые пылинки.
Голодной волчицей смотрю на его губы.
Он так близко, что крышу сносит. Не выдерживаю. Не осознавая, что делаю, провожу кончиками пальцев по горячей коже, прикасаюсь к твердым губам. От этих прикосновений будто током пробивает. И не только меня.
Взгляд Демида темнеет. Холод снова отступает и на его место врывается та самая ярость, желание обладать, которое всегда сводило с ума.
Я отскакиваю от него за миг до того, как он срывается.