Анна, спросила себя, понимает ли она, что ей собираются ампутировать ногу. Майкл объяснил ее родителям, что выбора у них просто нет: трофическую язву слишком запустили, и теперь она разъедает кость.
Стенли быстро подошел к ребенку и тихо заговорил с ним. Девочка смотрела на него так, словно видела в нем единственную надежду на спасение. Стенли продолжал говорить, и постепенно кулачки ребенка разжались, а руки расслабленно легли по обе стороны тела.
В операционную спиной вперед вошел Майкл, высоко подняв затянутые в перчатки руки, чтобы наверняка ни к чему не прикасаться: даже этой комнате, которую ежедневно мыли с антисептиком, нельзя было доверять на все сто процентов.
Стенли стоял рядом с девочкой, положив руку на ее голову, и четко произносил слова молитвы в тишине операционной. Ни Анна, ни Майкл не могли понять, что именно он говорит. По возможности молитвы в операционной читались на родном языке пациента, и Стенли использовал один из трех или четырех диалектов, которые знал.
Врач сделал первый аккуратный разрез на здоровой плоти над пораженным участком. Анна следила за уверенным движением скальпеля, который, рассекая кожу, открывал слой желтого жира, а следом и кровавого мяса, рисуя красный узор на черном фоне, так отличающийся от красного узора на белом фоне, к которому она привыкла. Это было не так уж страшно, а вот то, что было скрыто от ее глаз, заставляло ужасаться.
Выполняя приказы хирурга, Анна убирала с помощью тампона кровь, подавала зажимы и промакивала пот с его лба.
— Хорошо идем, — заметил Майкл. — А теперь держите ее."
"Анна, набравшись смелости, обхватила руками тонкую, обернутую тканью ногу. Когда она придала конечности правильное положение, Майкл начал пилить. Анна не могла позволить себе отвести взгляд: она должна была наблюдать, оставаться наготове. И тогда она полуприкрыла глаза, так что картина происходящего стала размытой.