Руки у меня дрожали, пока разворачивала пожелтевшую от времени бумагу. Каким-то звериным чутьем я ощущала в этом письме часть той тайны, что окружала меня.
Вчиталась в короткие строки. Раз, другой, третий. Пока от ужаса у меня не вывалилась бумага из рук."
"Многоуважаемый нир Саркан вейр Винзо, говорило письмо, я крайне признательна вам за оказанную мне услугу. Благодаря вашей магии, я жива, но ваша настойчивость в поиске встреч ставит меня в неловкое положение. Я не собираюсь расплачиваться за помощь собственным телом.
Мне потребовалось почти пять минут, чтобы понять написанное. Мерзкое письмо от какой-то избалованной драконицы, которая называет спасение жизни услугой, да и еще и пытается дать за это денег. Словно жизнь можно купить.
И все бы ничего, но письмо было написано моей рукой, в конце стояла моя подпись, ко второму листу крепился необналиченный чек на две тысячи золотых.
Осторожно, словно опасную гадюку, я отложила конверт на чайный столик, хотя на самом деле мне хотеть кричать, визжать, топать ногами. Если я все верно понимала, то спас меня от онкологии не Клавис, а Рейнхард. Он, а не Клавис, вынимал для меня магию, а после возвращался на поле боя, прекрасно понимая, как мало магии ему осталось, чтобы не умереть самому. А что взамен?
Взамен на просьбу о встрече, он получил письмо с чеком, словно был надоедливым лекарем, которому не доплатили за работу.
Если я доберусь до Клависа, то проткну его раскаленной спицей… Или нет, охотничьей стрелой! Натравлю на него перевертыша! Поток у меня теперь черный, так что темные твари не откажут мне в удовольствии. Вот только… что мне делать прямо сейчас?!
— Ну? Знакомо?
Рейнхард стоял, демонстративно поглядывая в сад, но я-то видела, как напряжены плечи, как ходят желваки. От знакомой драконьей ауры комнату протопило до тридцати градусов. О, Рейнхард был совсем не равнодушен, он ждал моего ответа, от которого зависело его решение.
— В день, когда я получил письмо, я снял с него слепок ауры. Оно написано твоей рукой, написано добровольно.
От его низкого тона меня пробрала знакомая дрожь. В груди у меня нехорошо тряслось, и мне совершенно нечего было сказать в оправдание. Мой почерк, моя подпись, моя аура.
— Рейнхард, — мой собственный хриплый голос испугал меня. — Я действительно не писала это письмо.