– Когда Феликс вернулся домой в то воскресенье вечером, Донли ждал его с неприятным ультиматумом. Я каждый день благодарю небеса за то, что он, по крайней мере, любил своего сына настолько, чтобы отказаться от нее.
– Что ты имеешь в виду?
– Либо Коллинз умрет, либо Феликс заставит Равину поверить, что он так же безумен, как и тот человек, который погубил ее. В течение пары недель мы наблюдали, как он ломается, но дело было сделано. – Слезы льются по ее щекам. – Моему сыну позволили жить, ненависть Равины вернулась, а душа Феликса… исчезла.
Она недолго молчит, потом продолжает:
– Донли знал, что делает. Что Феликс будет делать дальше. Феликс не прожил и двадцать четыре часа после этого. Я сама его нашла. Похоронила его здесь. – Она делает глубокий вдох. – Память о нем была стерта в следующую ночь, его сыну запретили даже произносить имя собственного отца.
Дым наполняет воздух, просачиваясь мне в легкие, но мои ноги не двигаются.
– Он был готов покинуть нас, покинуть это место и быть с ней, быть с тобой.
– Не понимаю. – Я качаю головой.
Она смотрит на меня. Мое замешательство, должно быть, отражается на моем лице, когда она наклоняет голову.
– Разве ты не знаешь?
– Не знаю что?"
"– Человек, который пришел к твоей матери, тот, кто позволил тебе увидеть ее с другой стороны, с той, которую, возможно, ты могла бы полюбить. Это был он.
Мои брови задумчиво приподнимаются, мой взгляд опускается на траву у меня под ногами.
Я вспоминаю историю, которую рассказала Мэддоку.
– Я ненавижу свою мать.
Мэддок ничего не говорит, и я смотрю на него.
– Но в этом нет ничего удивительного, правда?
Он хмурится.
– Она всегда была дрянью, всю жизнь, сколько я себя помню. Но был короткий промежуток времени, когда все было не так хреново, как обычно. Хочешь знать почему? – Я криво усмехаюсь. – Один из ее клиентов втюрился в нее. Он знал, чем она зарабатывает на жизнь, и ей не нужно было врать о том, кто она и что. Он принял ее, испорченную и пользованную. Меня тоже. Он даже заявлял, что у него есть свои дети, но я никогда не встречалась с ними.
Я смотрю в небо.
– С ним мать стала лучше, она не бросила принимать наркотики, но хотя бы стала похожа на человека, а не на игрушку, в которой садятся батарейки. И она по-прежнему занималась проституцией, но он, похоже, не возражал. Впервые в жизни у меня был ужин. Каждый вечер, когда на трейлерах начинали вспыхивать светильники с датчиками – в нашем районе не было уличного освещения, – я бежала домой.