— Под видом камлания вы протаскиваете чуждые российскому рабочему классу и крестьянству националистические взгляды! Моя бы воля. Я бы вас — к стенке! К чертовой матери!
В зале раздался возмущенный гул. Гадалов и Смирнов обернулись на крик.
— Криворученко кричит! — шепнул Смирнов. — Со психи выпустили, и сразу стал важнейшим комиссаром. Придет вот такой губошлеп, сопляк, и отберет у нас все собственным горбом нажитое имущество.
— Это мы еще посмотрим! — отвечал Гадалов. — Если полезет, мы ему сопли-то утрем.
Гуркин пригласил всех пройти в картинную галерею. Публика застучала креслами, зашумела. В зале, где разместилась выставка, шаманы сели под картинами Гуркина прямо на пол, и все разом закурили трубки. Напрасно побледневший служитель кричал, что в зале курить строго воспрещено, что ниже этажом есть специальная курительная комната. Камы не обращали на него ни малейшего внимания. Они смотрели сквозь него, как сквозь стекло.
Гадалов изобразив пальцами трубку, смотрел сквозь сей импровизированный окуляр, то на одну, то на другую картину. Смирнов говорил ему на ухо:
— Талантище у этого эскимоса поразительный, черт бы его побрал! Это совсем не то, что Мишка Пепеляев пишет или Вучичевич. Это природное, искреннее. А все же мне больше по душе картина под названием «Прощаль», здоровенная такая, что вакурат — для моего дворца. Глаз на ветке висит и, понимаешь, плачет… Степка Туглаков, стервец, купил ее тут в собрании у одного футуриста.
— Плюнь! — сказал Гадалов. — На кой тебе ляд эта «Прощаль»? Ты попроси Гуркина, пусть он тебе копию с картины «Хан Тенгри» снимет.
— Нет, я ту хочу…
Гуркин отвечал на вопросы собравшихся, рассказывал смешные эпизоды из алтайской жизни. Люди подходили к толстенной книжище в бархатном переплете, оставляли отзывы.
Купцы после обозрения выставки спустились в подвал к привычному занятию — к бильярду, картам и вину. Смирнов пил в этот вечер много. Его мучили недобрые предчувствия. Что-то там в центре страны стряслось. Была одна революция, вроде все обошлось.