Сколько всех у нас сосланных поляков?
— За полторы тысячи перевалило! — Целый полк! А если всех разбойников здешних посчитать, то и больше дивизии преступников наберется. Вот и управляйся с ними. Что еще? А что это за полек вы в «Лондоне» разместили? Они — что? Верно — Понятовские?
Шершпинский улыбнулся:
— Может быть, и так. Главное, что Герман Густавович им симпатизирует. Вот и пришлось вывезти их из столицы. К политике они не имеют отношения, скорее — к политесу, как говаривали в старые времена. Вы не возражаете?
— Что вы! Помилуйте! Если сам Герман Густавович, то какой разговор? Кстати, шведец тут интересный попался.
— Ну, последите, последите.
— Да нет, все. Мезгин, донесли мне, часы создал неприличные.
— Неприличие в чем же?
— А, смешно, изображены мужчина и женщина и занимаются грехом, сколько, значит, часов настало, столько раз и занимаются. И, докладывают, мол, все маленькое, но вполне натурально…
— Любопытно. Все?
— Все.
— Что ж, благодарю, Евгений Аристархович, если мне, что станет известно полезное для вас, сообщу. Желаю здравствовать, мне надо с инспекцией ехать.
— Ну, до свиданьица! — совсем по-штатски откланялся Евгений Аристархович и пошел, надев на согнутую в локте руку изгиб своей тросточки.
Шершпинский подошел к зеркалу, поправил гребешком усы, крикнул безносому:
— Пахом! Запрягай!
Сошел по лестнице. Кивнул в прихожей дежурному агенту.
Вышли во двор, уселись вдвоем в коляску. Пахом на облучке взмахнул хлыстиком. Каурый жеребец почал забирать ногами, оборачивался, кося шалым глазом. Редкие прохожие бросались в стороны. Знали, что эта коляска и сшибить может — начальство!
Шершпинский думал о том, что часы у Мезгина нужно будет изъять, припугнуть его ответственностью.
Коляска свернула с Обруба на Акимовскую. На Обрубе поселились богатые люди, русские и евреи. Построены новые дома. Были бумаги-прошения в думу, в полицейское управление.