Шаол обнял ее, прижав к себе:
— Я буду величайшим в мире глупцом, если отпущу тебя одну.
По щекам Селены покатились крупные слезы. У нее задрожали губы.
— Почему ты плачешь? — удивился Шаол, не выпуская ее из объятий."
"— Потому… — всхлипнула она, — потому что ты говоришь о мире, каким он должен быть. И каким может быть.
Между ними никогда не существовало никакой черты. Чертой был его собственный глупый страх и гордость, потому что с того самого момента, когда Селену вывели из шахты в Эндовьере и когда она, невзирая на год, проведенный в аду, яростно и дерзко посмотрела на него, он шел к этому вечеру.
Шаол смахнул слезы с лица Селены и поцеловал ее.
Этот поцелуй вернул Селену… самой себе.
Она не знала, с чем сравнить ее состояние. Это было похоже на возвращение домой, на новое рождение, на внезапное обретение давно утраченной части себя.
Его губы были мягкими и горячими. Поначалу робкими. Шаол даже отодвинулся, чтобы заглянуть ей в глаза. Селена дрожала от странной, неукротимой потребности ласкать его всего и получать ответные ласки.
Руки Селены обвили его шею. Их губы снова встретились. Второй поцелуй просто выбил из-под нее окружающий мир.
Селена не знала, сколько они простояли на крыше, сомкнув уста и дав полную свободу рукам. Потом она со стоном потащила его вниз, к ждущей карете. Пока ехали в замок, Шаол проделывал с ее шеей и ушами такое, что она забыла собственное имя. Выйдя из кареты, они кое-как сумели соблюсти внешние приличия.
Уже внутри, у двери спальни, когда Селена, крепко держа его за руку, была готова ввести его в спальню, Шаол остановился и спросил:
— Ты уверена?
Селена поднесла руку к его лицу, провела по щекам, погладила каждую веснушку, ставшую для нее бесконечно дорогой.
— Я еще никогда в жизни не была так уверена, как сейчас, — сказала она.
Глаза Шаола пылали любовным голодом. Глаза Селены тоже. Поцеловав его, Селена повела его дальше. Шаол не противился.