Перебираю волосы на затылке, глажу татуированную шею и жду, когда он продолжит.
В тишине проходит ещё несколько минут и, кажется, уже не скажет больше ничего, но всё-таки говорит:"
"— Мне приходилось в этой жизни делать другим людям очень больно, по-настоящему больно. Я сам на это пошёл, сам выбрал этот путь. И то, что мне было всего восемнадцать ничего не меняет и уж точно не оправдывает.
— А сейчас?
— В смысле?
— Сейчас ты тоже делаешь людям больно?
Он молчит, а у меня в голове мелькают мысли, что это всё, наверное, не то, о чём мечтают романтичные барышни в моём возрасте.
— Я могу, конечно, легко могу кадык вырвать, шею сломать или ещё что-то, — улыбается, поднимает голову и смотрит на меня, — но я давно отошёл от дел клуба. Сейчас я свободен от того дерьма, но эта свобода обошлась мне слишком дорого.
Дотрагиваюсь до повязки, а он одним движением срывает её, обнажая пустую глазницу.
— Есть ещё что-то, что мне нужно знать? — спрашиваю, когда натягивает повязку снова.
— Кроме того, что я сидел в тюрьме, торговал оружием, бил и мучил людей по чьей-то указке, трахался, бухал и лишился глаза, когда моему лучшему другу приказали меня убить? Больше нечего.
Замираю и прислушиваюсь к себе, переваривая сказанное.
— Ева, послушай меня сейчас внимательно. Очень. Я мог всё это от тебя скрыть, абсолютно всё. Ты бы никогда об этом не узнала, уверяю. И не хотел говорить, потому что слишком велик риск, что такой я — не совсем благородный и вовсе не принц — окажусь тебе не нужен.
— Ты думал, что я в ужасе сбегу, да? Искать себе молодого и красивого, выпускника элитного ВУЗа, мальчика из хорошей семьи?
— Да, чёрт возьми, да! Потому что именно такой тебе подходит.
Берёт за руку и тащит в обратном направлении, не оглядываясь, а я еле поспеваю за ним. Не вижу выражения его лица, но бешеная энергия разливается вокруг, почти пугая.
Вот и поле, а Роджер вдруг поворачивается ко мне и жёстко фиксирует ладонью мой затылок.
— Ева, я ненавижу всё это дерьмо, понимаешь? Я себя ненавижу.