Все проблемы, боль прошлого и жажду мести запихнул на самую дальнюю полку сознания, лишь иногда доставая на свет, отряхивая от пыли, чтобы не забыть, кто я есть на самом деле и почему таким стал.
И вдруг появилась Ева, пахнущая солнцем и луговыми травами, пропитанная весенними ветрами и майскими грозами, с глазами, наполненными тоской, и мне на миг показалось, что могу стать другим и забыть всё то, что на дно утягивает, когда грудную клетку вскрыть готов, чтобы лихорадочно стучащее сердце вырвать.
— Ты так и не сказал, куда мы едем! — Поворачивает ко мне голову, а ветер развевает рыжие волосы, и те пламенеют вокруг огненным ореолом.
Смеюсь, отрицательно машу головой, стараясь поменьше смотреть на неё, за дорогой слежу, чтобы в кювет не выехать. За тридцать лет ни разу не попал даже в незначительную аварию, и ломать устоявшиеся законы не хочется. Но как же сложно устоять рядом с ней, и не впитывать её образ каждой порой.
Ей девятнадцать, девятнадцать, чёрт возьми, а тебе сорок два. Запомнил? Повтори. Пару раз повтори, чтобы как азбуку помнил, назубок.
Противный внутренний голос долбит по нервам, призывает одуматься, не творить херни, пока ситуация не накалилась до предела, а последствия слабости не утащили за черту.
Усиленно слежу за дорогой, а Ева вздыхает и отворачивается. Ёрзает на сидении, по сторонам смотрит, радостно вскрикивает, когда на вираж захожу, и от свиста ветра в ушах закладывает.
— Приехали? — спрашивает, когда останавливаю мотоцикл на парковке у ""Чёртовой хижины"", одного из многочисленных заведений нашего многоуважаемого Карла.
Здесь, за городом, в уединении почти лесной поляны стоит весьма готичное строение, скрытое от любопытных — лишних — глаз высокими соснами.
В ночной тьме место кажется особенно зловещим, и на миг представляю, что она может испугаться, потому как даже не спросил, чего она хочет и чего боится.