Огонь стеной отделил нас со Светославом от выхода, гарь тут же наполнила небольшую комнатку парилки, и без того душной донельзя.
— А вот и Лихачёв явился, — даваясь смехом, проклятущий змей нежился в пламени, будто парным молоком мамка купала. Повезло же, твари ползучей, огня не бояться!
— Светка, туши, мать твою! — задыхаясь от дыма, заорал я, ливанув из стоящей рядом лохани на перекинувшийся на мою лавку огонь. Убить меня, конечно, не убьет, но гореть заживо так себе удовольствие, даже зная, что в итоге не сдохнешь.
— Скучный ты, Кир, как старый дед, — послышалось ленивое из-за дымной завесы, но огонь сразу же пропал, только горынычева саламандра, довольно шипя и облизываясь развалилась на каменном полу.
— Еще раз назовешь меня бабским прозвищем, лично твои яйца перебью, — напомнил Светослав, но в голосе все еще плясали смешинки. Мы оба знали, что он мне навредить не сможет никогда. Присяга есть присяга.
Я хмыкнул, возвращаясь на обгорелую скамью. Когда появилось это прозвище уже и не вспомню.
— Сорян, мужики, это не я — всё гены виноваты, — из-за дверного проёма появилась вечно довольная рожа Тима, всегда и везде опаздывающего.
— Ты хоть предупреждай, Лихачёв, а вдруг были бы не одни?
— И подумаешь! Ты в скромники что ли заделался, Кир? Вот это новость для ""Правды Лукоморья"" (прим. автора: местная газета). Сдать тебя что ли журналистам с потрохами? — не найдя, куда приземлить свой зад, Тимофей пихнул в бок Света, чтоб тот подвинулся. Моя-то скамья обгорела чуть не до половины, сам еле разместился.
— Может, я за невинные жизни боюсь. Грех на душу брать не хочу, — проворчал, морщась. В воздухе все еще воняло гарью и запах неприятно щекотал нос.
Дружный, бессовестный ржач был мне ответом.
— Извиняй, но это очень смешно, Кир. Слышал, Свет, Кощей боится упокоить лишнюю душу! Умора, ну! — задыхаясь от хохота, Лихачёв без грамма страха смотрел на сгусток тьмы в моей ладони. — Тягаться завтра будем, братан, остынь. Дождись уже Купалы, не гневи Даждьбога.