Тем более – перед этой женщиной. Скажите, прав я?"
"Квиллер внимательно глядел на этого мужчину – агрессивного, богатого, одинокого.
Нойтон осушил свой стакан и заявил:
– Я, конечно, отдаю мальчиков в военную школу.
– А миссис Нойтон – художница? – спросил Квиллер.
– Какая там художница! Просто заполучила эти большие ткацкие станки и хочет ткать на них ковры да коврики для дизайнеров, на продажу. Уж не знаю, чем она жить собирается. Денег у меня не взяла и дом не хочет взять. Вот не знаете ли кого, кто захочет за четверть миллиона долларов купить целое состояние?
– Н-да, стоящий, должно быть, домишко.
– Вот что, если вам придёт охота написать об этом для газеты, мне легче будет развязать этот узелок.
– Там сейчас кто-нибудь живет?
– Сторож, только и всего. Натали в Рено. А я здесь, на «Вилле Веранда», живу. Подождите-ка, добавлю для вкуса ледяных кубиков.
Нойтон ринулся к бару, и, пока он отсутствовал, повар-японец тихонько забрал у Квиллера тарелку и возвратил её с новой горкой съестного.
– Как я и говорил, – продолжал Нойтон, – у меня квартирка, которую сделал Дэйв.
– Я не прочь на них взглянуть.
– Вот и взглянем. Это рядышком, на этом же этаже, в северном крыле.
Они ушли с вечеринки; Нойтон нёс свой стакан виски с содовой.
– Должен предупредить, – сказал Нойтон, когда они шли по коридору, – краски там диковатые.
Он отпер дверь пятнадцатой квартиры и щёлкнул выключателем.
Заиграла приятная музыка. Сочные краски запылали на свету. Все казалось мягким, удобным, но массивным.
– Вы как, модерном интересуетесь? – спросил Нойтон; – Адски дорого, когда как надо сделано.
– Потрясающе! Это и впрямь потрясающе!
Пол был набран из крохотных квадратиков тёмного дерева маслянисто-бархатной выделки. На нём лежал ковёр размером с половину теннисного корта, косматый, как некошеная трава.
– Ничего коврик? – спросил Нойтон.
Ковёр с трёх сторон окружали три дивана, обтянутые бежевой замшей. Приглашающе вогнутое кресло было обито чем-то неправдоподобно мягким.
– Викунья [7], – сказал Нойтон. – Но вы лучше плюхайтесь в то, зелёное. Это – моё любимое.
Когда Квиллер устроился в зелёном кресле, возложив ноги на примыкающую к креслу тахту, по лицу его разлилось выражение блаженства. Он погладил резные, обтянутые шерстью ручки.