Губы Лахлана оказались нежными, теплыми и восхитительными на вкус: как густое темное вино, приправленное пряностями.
Она упивалась этим вкусом, наслаждалась прикосновениями, как будто этого было достаточно, чтобы изменить ее навсегда.
Это был поцелуй опытного мужчины: искусный, страстный и требовательный.
Ей следовало его оттолкнуть: это ошибка, так не должно быть, ведь обычно она ничего не чувствовала, – но сейчас все было иначе. По телу разлился жар, пульс участился, тело налилось каким-то странным, доселе неведомым томлением.
"Белла не понимала, что с ней происходит. Ее бросало в жар. Тело налилось тяжестью. Внизу живота будто разворачивались тугие кольца. Это было тем более странно, что она-то ждала другого: что само тело не примет его, охваченное смутным отвращением, что ей станет дурно, когда этот дикарь начнет пожирать ее своими поцелуями, – но этого не произошло. В поцелуе Лахлана не было ничего отвратительного, а ведь перед ней был разбойник, который брал все, что хотел.
Ей так хотелось отдаться ему, свободно дарить то, что муж всегда брал силой.
Лахлан пробудил в ней… желание. Она так его хотела: отчаянно, как никого и никогда. Муж внушил ей, что она холодная и бесчувственная, но сейчас она поняла, что это не так, и почувствовала, как просыпается желание, разливаясь по телу будоражащим теплом.
Изабелла прижималась к Лахлану, упиваясь восхитительным и греховным ощущением собственной груди, распластанной о его грудную клетку. А потом, со вздохом, она раздвинула губы.
Лахлан почувствовал, что она готова уступить, и у него вырвался довольный рык. Ему хотелось покарать эту женщину за то, что из-за нее он потерял над собой контроль, за то, что уступил плотской страсти, которой поклялся избегать: он обезумел, рассвирепел, очутился на краю, – но гнев его рассеялся в тот же миг, когда их губы соприкоснулись.
Боже, какая же она сладкая! Он даже не представлял, что бывает такая сладость. Он не смог бы от нее отступиться, даже если бы захотел.