— За то, что последний вагон оторвался от состава отвечают железнодорожные власти.
Спорить я не стал. Понимал, что железнодорожникам уже прилетело. Собственно, это я ими пожертвовал из-за пятидесяти кило золота, но в огне брода нет, бороться с нацистами так, чтобы не доставалось своим, практически невозможно. Наши, когда освобождают советские населенные пункты, бомбят их и обстреливают из осадной артиллерии, понимая, что могут пострадать и мирные жители. Увы, в ХХ веке войны уже не ведутся только в открытом поле, с открытым забралом, в киверах и ментиках.
Утром я проводил фройляйн Зунд на службу, а сам, пошатавшись по окрестностям и проверив, нет ли за мной хвоста, направился на квартиру профессора Галанина. Меня пустили, как и положено, после парольного стука. Матрена проводила гостя в кабинет, где обосновалась Шаховская. Самой хозяйки дома не было. Анна Дмитриевна встретила меня радостной улыбкой. Судя по которой, можно было понять, что у нее что-то получилось. Усадив меня на диван, княгиня принялась расхаживать из угла в угол, как профессор, читающий лекцию.
— Дело в том, что в записках Вернадского уран и торий зашифрованы, как альбит и анортит, — начала она. — Если Мирону Саввичу пришла в голову та же идея, он вполне может попытаться ввести немцев в заблуждение относительно истинной природы этих минералов.
— Какая именно идея? — уточнил я.
— Ну, например, он может сообщить своим пленителям, что альбит и анортит — это совершенно новые, прежде неизвестные химические элементы, относящиеся к радиоактивным, но не размещенные пока на периодической таблице.
— Слишком много допущений, — проворчал я. — Если бы да кабы… А что если профессор не догадался и рассказал фрицам все, как есть?
— Напрасно вы недооцениваете профессора Галанина, — с упреком произнесла Шаховская. — Это человек весьма остроумный, истинный патриот и глубоко порядочный ученый.
— В любом случае, ему нужно помочь.
— Я этим как раз и занимаюсь. Будучи секретарем академика Вернадского, я хорошо изучила его почерк и манеру письма.
И Анна Дмитриевна протянула мне листок. Я взял его и принялся читать.
'Москва. 20.XI.939
Дорогой Мирон Саввич,
Ровно через два месяца отвечаю на Ваше письмо — оно не скоро до меня дошло, и я здесь затуркался со всякими делами.