— Вот я сейчас соберусь с силами и пойду дальше… Лучше, конечно, дождаться темноты — в темноте оно сподручней… Попить бы сейчас, и тогда все будет замечательно… А интересно, что это за сарайчик? И как я в нем очутился?.. А попить надо бы…»
Ложиться он не стал, но и стоять у него сил не было. Он осторожно сел, прислонился к стене и закрыл глаза. Есть ему не хотелось, а вот пить — просто-таки до умопомрачения. Чтобы отвлечь себя от мысли о воде, он попытался думать о чем-то постороннем и приятном. Неожиданно ему вспомнилась та передовая трактористка из довоенного подшефного колхоза и то, как он пытался уговорить ее разделить с ним ложе на ночном сеновале.
Неожиданно раздался скрип, и этот скрип вернул Лысухина к действительности.
Но это оказались не немцы. Это был вполне себе мирный старичок с вилами в руках. Он явно не ожидал увидеть в сарае Лысухина, а потому, увидев его, испугался. И даже подался назад от испуга и удивления.
— Тише, отец, тише… — слабым голосом произнес Лысухин.
— Ну да, — опасливо ответил старик. — Сарай-то мой… А ты-то кто такой?
— Ранили меня, — ответил Лысухин. — Пить очень хочется. Ты бы дал мне попить, отец…
Старик ничего не ответил, повернулся, вышел и вскоре вернулся с кружкой. Он опасливо протянул Лысухину кружку с водой. Лысухин жадно отпил половину и поставил кружку рядом с собой.
— Спасибо, отец, — сказал он.
— Здешние мы, — ответил старик. — Хутор здесь.
— Понятно, — сказал Лысухин, невольно прислушиваясь к самому себе. Его мутило и качало, земля, казалось, сама приближается к нему и пытается поглотить его, растворить в своем непостижимом, безвозвратном чреве. — Хуторские, стало быть… А я раненый. Подстрелили меня по нечаянности. Из лагеря я бежал, который в Астаповичах… Далеко отсюда до Астаповичей?"
"— Не меньше десяти верст, — ответил старик.