Должно быть, вопрос для Федоса показался настолько неожиданным, что он даже закашлялся.
— Да как вам сказать… — не сразу ответил он. — Если бы, допустим, мы знали, кто он такой на самом деле, то, конечно, его давно бы уже в отряде не было. А так… Имеется у нас подозрение на одного человечка, но ведь подозрение — это не доказательство. Этак и напраслину возвести на человека недолго. Не хотелось бы… А вот как доказать, что тот человечек и в самом деле есть фашистский прихвостень, того мы пока не знаем. За руку пока никто его не поймал.
— Угу… — задумчиво произнес Стариков. — Ни за хвост его не ухватишь, ни за жабры… А вы вот что. Вы его пока и не хватайте: ни за хвост, ни за жабры, ни за прочие части тела.
— Это как же так? — оторопел командир партизанского отряда. — Это почему? Ведь чем больше он будет вокруг нас виться, тем больше вреда принесет! Одно дело — если у фашистов нет в отряде своих глаз и ушей, и совсем другое дело, если они есть!
— Ну, так вы же сами говорите, что не можете его ухватить, — возразил командиру Лысухин.
— В целом — да, — кивнул Стариков.
— Что ж, — поразмыслив, сказал Федос. — Можно, конечно, и так… Отчего бы не попробовать?
— Ты, главное, нам скажи, кто он, этот сомнительный человек, — сказал Лысухин, обращаясь к Федосу.
"— Есть тут у нас такой, — нехотя произнес Федос. — Воробей у него прозвище.
— Ты глянь, что делается! — присвистнул Лысухин. — Воробей! Ох, неладно что-то в нашем птичьем царстве! Ну, Воробей так Воробей.