Вот лично вы, как врач, огорчаетесь, если видите, что ребеночек, еще не родившийся, крошечный, уже калека или вообще не жилец?
– Конечно, сейчас часто возникают проблемы, – вздохнул Курочкин, – и я, как врач, каждый раз переживаю, если вижу, что с ребенком что-то не так.
– А вы обычно сразу сообщаете об этом будущей маме или сначала проверяете еще раз, консультируетесь с другими врачами? Это же потрясение для женщины, можно сказать, горе. К тому же вдруг окажется, что все нормально, просто вы ошиблись.
Курочкин внутренне напрягся. Разговор явно переставал ему нравиться. Но молодой человек, будто почувствовав это, моментально сменил тему.
Машина уже минут пять стояла в безнадежной пробке.
– Елки-палки, – покачал головой Гоша, – там, кажется, авария впереди. Ничего удивительного – такой снегопад, машин много. Вы уж простите меня, Дмитрий Захарович. На метро, наверное, уже доехали бы до своих Черемушек.
– Ну, что вы, в метро сейчас давка, и восемнадцатый троллейбус редко ходит. Я бы ждал его до сих пор. Вы задаете мне общие вопросы, но я чувствую, вы хотите поговорить о вашей жене.
«Конечно, молодой человек ни на что не намекает, – успокоил себя Курочкин, – просто пуганая ворона куста боится. Особенно после случая с той женщиной… Как ее звали? Не могу вспомнить… Ведь впервые я отправил к Амалии женщину с совершенно здоровым плодом.
Курочкин поймал себя на том, что ему страшно. Впервые за годы работы с Амалией Петровной он боялся не ее, а самого себя. Одно дело – отправлять на искусственные роды беременных с уродливыми, нежизнеспособными плодами, или проворонивших первые месяцы юных вертихвосток, которые были рады-радешеньки избавиться от нежеланного ребенка, да еще заработать на этом, или многодетных матерей, живущих на грани нищеты.
Между тем они выехали из пробки, и Гоша развернул машину.
– Я знаю обходной путь, – объяснил он, – придется сделать небольшой крюк, зато никаких пробок. Так вот, Дмитрий Захарович, я еще хотел вас спросить про ультразвук.