Кинув в рюкзак кое-какие мелочи, которые забыла прихватить, когда в спешке убегала из дома, отключив пустой холодильник, Лена последним, почти прощальным взглядом оглядела обе свои комнаты. Вряд ли до отлета в Нью-Йорк она решится заглянуть домой еще раз. Лучше уж оставшиеся дни пожить у тетушки на Шмитовском.
И вдруг взгляд ее упал на письменный стол. На столе лежал сложенный вчетверо листок бумаги – до этого она просто не обратила на него внимания.
– Кажется, это привет из Лесногорска. – Лена осторожно взяла листок, развернула и даже присвистнула от удивления.
Гоша заглянул ей через плечо и тоже присвистнул.
Это была переснятая на ксероксе иллюстрация из медицинского учебника, вероятно, дореволюционная, судя по подписи со старой орфографией. Гласила эта надпись следующее: «Продольный распил замороженного трупа беременной. Срок 25 недель». Именно это и было изображено на старинной фотографии.
– А нервишки-то сдают у мадам Зотовой, – задумчиво произнесла Лена.
– Почему ты думаешь, что это именно она?
– А ты сам подумай.
– Ну, она хотела напугать тебя… – робко предположил Гоша.
– Надо быть идиоткой, чтобы вообразить, будто после всего пережитого я испугаюсь какой-то картинки.
– Знаешь, я тоже голодный как волк. Я одно кафе знаю, на Пресне, недалеко от твоего Шмитовского. Маленькое, тихое, и кормят там вкусно. Поехали, я угощаю. Мы с тобой сегодня заслужили хороший ужин.
* * *В кафе действительно было тихо и уютно. Лена удивилась: как же, прекрасно зная на Пресне каждый закуток, каждый дворик, она никогда не замечала прежде этого чистенького, приличного кафе?
Они просидели там почти до полуночи.