Ему бы не хотелось, чтобы лекарство начало действовать так быстро.
Но наконец Сесилия подняла голову и кивнула, глядя на Оуэна.
— В тот день Гилберт надел кольца, которые обычно носил, чтобы произвести впечатление. Он сказал, что архиепископ Торсби — гордый человек. А так как его пожертвование предназначалось для придела, в котором архиепископ завещал себя похоронить, Гилберту хотелось, чтобы архиепископ гордился полученным даром. Он надел четыре кольца: с жемчугом, рубином, лунным камнем и золотую печатку без камней.
Оуэн вспомнил, как ярко поблескивали кольца Ридли в лучах летнего солнца.
— Целое состояние. Хорошая пожива для грабителей.
Сесилия дернула плечом.
— Гилберт по-глупому гордился своими успехами. Но, я думаю, он путешествовал в перчатках.
Оуэн подозвал знаком служанку Сару, вертевшуюся поблизости.
— А теперь вам нужно поспать, — сказал он Сесилии.
Сам он намеревался проверить кольца на оставшейся руке Ридли и в пожитках, что доставили из таверны Йорка.
Сесилия поднялась и вдруг пошатнулась.
— У меня вдруг закружилась голова, — объяснила Сесилия. — Спасибо, что помогла. — Затем она обратилась к Оуэну: — Гилберт всегда возил с собой маленький кошель с деньгами и важными бумагами. Здесь, среди вещей, которые привезли, я его не вижу. — Она потерла себе лоб. — Что вы подмешали в вино?
— Валериановый корень, — объяснил Оуэн. — Вы немного поспите. Вам обязательно нужно отдохнуть.
— Я бы предпочла выбрать для этого более подходящее время, — ответила Сесилия, но позволила Саре увести себя наверх.
Оуэн подождал, пока они не скрылись из виду, и только потом начал поиски. Вещей в мешке оказалось мало. Пара крепких ботинок, подбитая мехом шапка с длинным отворотом, закрывавшим шею; футляр с ниткой, иголкой и маленькими ножницами; другой футляр со щеткой, небольшим отполированным стальным зеркальцем, куском ароматного розового мыла, завернутым в тряпицу, небольшой бутылочкой розового масла, бритвой и зубочисткой из слоновой кости.
Оуэн повернулся к телу покойного. Сесилия не стала снова заворачивать его в саван, а просто набросила ткань сверху. Оуэн был ей за это благодарен. Лучше уж приподнять простыню, чем разворачивать. В этом жесте было меньше неуважения, хотя Оуэн сам точно не знал, кого боялся оскорбить — покойного или Всевышнего.
Левая рука Гилберта лежала ладонью вверх.