Особенно торговцы шерстью, именно те, что контролируют самый важный товар для всех стран, втянутых в войну Эдуарда.
— Вы так прямо и сказали королю?
— Я всегда откровенен с королем. Но в последние дни начал сомневаться, мудро ли поступаю. — Торсби взглянул на свои руки, лежавшие на подлокотниках кресла, и, согнув палец, на котором было кольцо архиепископа, поймал лучик пламени. Казалось, он весь погружен в созерцание кольца.
Оуэн вернул погрустневшего архиепископа в настоящее.
— А вы знаете этого Джона Голдбеттера?
Торсби встряхнул головой, словно отбрасывая ненужные мысли.
— Хотя мы никогда не встречались, кое-что о нем мне известно. Он очень похож на Уильяма де ла Пола в своем отношении к закону, а де ла Пола я знаю хорошо. Более того, именно де ла Пол впервые упомянул при мне имя Голдбеттера. Он заметил, что некто Голдбеттер совершил не меньше проступков, чем он, и тем не менее Голдбеттера не привлекли к суду лорд-канцлера. Я заверил де ла Пола, что знаю много виновных, но все они навредили казне в гораздо меньшей степени, чем он, поэтому на них не стоило даже тратить наше время.
— Вам нравится повелевать в качестве лорд-канцлера.
Торсби покачал головой.
— Не часто. Власть — крепкое вино, к тому же не очень высокого качества. Оно вызывает тошноту и головную боль, по мере того как скисает в наших желудках.
— Вы бы предпочли держаться подальше от королевского двора?
— Если бы только это было возможно.
— Из-за войны?
— Как ни печально, из-за короля. — Торсби принялся сверлить Оуэна взглядом глубоко запавших глаз.
Оуэну не слишком нравился этот разговор, но он понял, что Торсби вряд ли отменит ту задачу, которую поставил перед ним.
— Вы можете мне доверять, ваша светлость.
Торсби кивнул.
— Очень немногим я могу доверять, и каждый мне дорог.
— Почему вы держите Микаэло своим секретарем?
— А какой другой невинной душе я могу его подсунуть? Микаэло теперь стал для меня чем-то вроде власяницы.
Оуэна очень позабавила эта картина — брат Микаэло в виде власяницы. Он даже расхохотался.
Торсби покивал, потянувшись к вину.
— Да, да, можешь посмеяться над моей глупостью, — проворчал он, но глаза его улыбались.