— Жалею и ничего не могу сделать! Ты даже представить себе не можешь, как это бесит. И я не хочу, чтобы ребенку… ну, Марку… было плохо. Дети всегда винят себя в том, что их бросили. Хотя в его случае он сам и виноват. Девять месяцев, Бог ты мой, это были самые ужасные девять месяцев в моей жизни…
Она перевела дух, а затем полезла куда-то в карман, вытаскивая оттуда клочок бумаги с наспех накарябанным на нём номером.
— Вот. Это один из моих телефонов. Он обычно выключен, но, думаю, если Марк когда-нибудь захочет поговорить, то найдет способ дозвониться, — она пристально посмотрела мне прямо в глаза, а мне ничего не оставалось, кроме как взять бумажку.
— Может быть, ты поможешь нам отыскать малыша? Я боюсь, что Юрий навредит ему, поранит, или того хуже…
— Ой, нет. Я в такие игры не играю. Теперь это твой ребенок, так что сама и разбирайся. А я в ближайшее время, скорее всего, уеду из этого города.
Договорив, она еще немного постояла рядом со мной, а затем махнула рукой и, развернувшись, пошла обратным путем.
А я стояла, зажимая в руке клочок бумаги, а в горле у меня стоял ком. Прежде чем думать о том, что я скажу ребенку, когда он вырастет, нужно найти его.
А у меня из зацепок теперь – это только брат Юрия, которому придется рассказать о том, что Марк – его племянник.
Раздражённо пнула грязь под скамейкой, но в итоге нога вдруг наскочила на какой-то камушек, и я взвыла от резкой боли в суставе.
От судьбы не уйдешь, как ни крути.
И где этот гарпий, когда он так нужен?
⁂
Александр стоял в тени между домами, издалека наблюдая за тем, как Людмила оставляет Марину одну и уходит. Он прекрасно слышал весь разговор — дар воздуха, которым он обладал, делал расстояние неважным. Все звучало так, будто он стоял с ними рядом.
Сначала, когда он услышал, как месмерка заливается хохотом на новость о том, что Юрий похитил ребенка, он подумал, что та действительно сумасшедшая.
Да уж. В этом действительно была какая-то ирония. Если бы Финик не отказался от ребенка, то Людмила отдала бы его папаше сразу после рождения. Тот бы получил своего месмера и имел бы на него все права. Возможно, ради такого ценного дара у ребенка Арджеш даже помиловал бы преступника…
Но случилось то, что случилось.