«Лови момент, запомни ее именно такой, потому что через пять минут она возненавидит тебя…»
«Идиот! Дай ей свою чертову руку…»
– Лика, мои планы не изменились. Я по-прежнему должен уехать сегодня.
* * *Я смотрел на ее искаженное от боли и возмущения лицо, но не мог ни утешить ее, ни обнадежить.
– Хорошо! Если не завтра, то когда? Когда ты сможешь вернуться и закончить начатое?
– Я не уверен, что смогу вернуться, Лика.
Чужие слезы редко приводили меня в волнение. Вот уже двадцать лет, начиная с семилетнего возраста, я шатался по госпиталям, наблюдал болезнь и страдания и давно приобрел иммунитет к проявлениям человеческой слабости.
«Успокой ее, объясни все, она все поймет. Ты видел, как она смотрела на тебя, когда шла к тебе по ступенькам школы, она готова принять от тебя любую правду, – особенно если это будет правда, а не горстка унизительной лжи на откуп.
«Отдай ей ключи и убирайся отсюда. Ты видел, как она смотрела на тебя, когда шла к тебе по ступенькам школы. Еще пара часов рядом с ней, и Инсанья съест ее мозги…»
«Просто прижми ее к себе и больше не отпускай. И плевать на все».
Последний голос звучал особенно громко. Поэтому я вложил в ее ладонь связку ключей, остановил машину и позволил Лике просто уйти. Я смотрел ей вслед и ощущал нечто… странное. Бессильное, кричащее, голодное, едва-едва родившееся чувство, бьющееся в колыбели грудной клетки.
Я развернул машину и поехал к аэропорту, проклиная себя за то, что сказал ей об отъезде прежде, чем довез до дома. Несколько раз я был готов повернуть обратно и убедиться, что она добралась домой. «Да, ты обнаружишь ее дома заплаканную, несчастную и совсем одну. Она бросится к тебе на шею, когда поймет, что ты вернулся, и хватит ли тебе сил выпустить ее из объятий раньше, чем случится непоправимое, а, Фил?»
Я знал, что не хватит.
Но маяться от неизвестности я тоже не собирался. Сейчас вобью номер ее GPS-маячка в поисковую систему – и если она не сидит дома, сложив ладошки на коленках, то пусть пеняет на себя. Найду, привезу домой и накачаю снотворным, чтоб спала до самого утра, как убитая.
– Да ты само обаяние и шарм, Фальконе, – сказал я себе.
– Кто бы сомневался, – и согласился с собой.