Вадик с Машей жмутся друг к другу, как наказанные дети. Не оборачиваются, словно не слышат.
– И для розжига что-нибудь, – начинает Ваня. – Щепок у них тут, конечно, нету…
– Эта гребаная гора, – вдруг шипит Вадик сквозь сжатые зубы. – Гребаная гостиница. Гребаный чертов сраный камин! Сука, сука, су-ка!.."
"И швыряет злополучную зажигалку себе под ноги. Под бешеным Вадиковым каблуком пластик хрустит и лопается, распадается на кривые прозрачные осколки. Крошечная лужица жидкого газа съеживается, испаряясь.
– Так, – говорит он. – Мне нужно выпить. А мы, конечно, не взяли с собой ничего.
И направляется к двери.
– Нет, – говорит Ваня и преграждает дорогу.
– В смысле – нет? – хмурится Вадик.
Он бледен и плох. Лицо покрыто испариной, руки дрожат – верный признак того, что он начинает трезветь.
Человеческая душа (уверен Вадик) обладает расходуемым, конечным запасом восторга. В детстве радость ничего не стоит, она проста, беспричинна и бесплатна, но с возрастом ее уровень в крови падает.
– Пусти, – говорит Вадик и делает шаг вперед.
– Остынь, – отвечает Ваня. – Хватит с тебя на сегодня.
Маша тревожно поднимается на ноги, вглядывается в полумрак комнаты.
– Отойди, говорю! Уйди с дороги, или я…
– Что? Ну? Или что?..
Этот спор происходит между ними в тысячный раз. Вадиковы дни не одинаковы, но вечера похожи друг на друга, как близнецы; на исходе каждого он падает. Тонет. Проваливается во мрак.