Это уж вы с Верой Павловной сами… У вас головы золотые, не чета моей.
– Илья Сергеевич…
– За парня не беспокойтесь, обижать не буду.
– Илья…
– На месяц, может, в леса уйдем. Перезимовать есть где. Лодчонку захудалую после добуду, хорошая нам без надобности. А там поживем и видно будет.
– Илюша…
Он вдруг неловко улыбнулся.
– У моего отца, светлая ему память, любимая присказка была, он ее пихал куда ни попадя: «Жизнь – не так, как хочется, а как можется». Мне до пятидесяти осталось всего ничего, пора бы уже пожить как хочется.
…Федя дважды упал, пока Кира вела его вниз. Сперва он жалобно хныкал, но, разглядев, кто ждет его на берегу, оробел и притих.
Сторож легко перехватил увесистую спортивную сумку.
– Лекарства, – торопливо пояснила Кира. – Одежда, моя в основном, но кое-что от Карнаухова…
Она покосилась на Федю. Тот стоял с приоткрытым ртом, уставившись на воду.
– Он сильно избит, я боюсь, вам придется… – Кира махнула рукой, оборвав себя на полуслове, шагнула к сторожу и крепко обняла его.
– Рано прощаетесь, – сердито буркнула старуха. – Кире Михайловне еще перевозчиком работать.
– Федя, в лодку, живо.
– Ну, с Богом!
– С Богом…
Десять минут спустя лодка ткнулась в кусты на противоположном берегу, но Вера Павловна этого уже не видела: она медленно поднималась по тропе, тихонько позвякивая ключами от гурьяновского дома. Мешки… куда они дели проклятые гнилые мешки… А впрочем, черт бы с ними.
А неплохо бы на похоронах выступить с надгробной речью. «Махровый садист был Алексей Викентьевич, развращенный попустительством вашим, и пока вы стыдливо отводили глазки и лепетали о непростых обстоятельствах и семейной трагедии многоуважаемых Буслаевых – да-да, Глеб Андреевич, не нужно прятаться за спинами, – он от безнаказанности уверовал в то, что все дозволено.
Но ведь ни слова не скажет. Промолчит, ибо есть что терять.