В песочнице лежат пластиковые игрушки, ведерко с лопатой. Как будто их хозяин ненадолго отлучился. Или хозяйка, потому что ведра два, как и лопатки.
Рядом большой игрушечный самосвал, возле качели самокат. Сердце начинает подозрительно дергаться, в голове шум — кровь с силой лупит в виски.
Оборачиваюсь на Илюху, он смущенно разводит руками:
— Доминика Дмитриевна просила не говорить.
И в самое сердце врывается восторженный крик:
— Папа приехал! Мама, там папа приехал!
На крыльцо выскакивает Полька, принцесска моя ненаглядная, а за ней… Не могу, ноги не держат.
За Полькой на крыльцо выбегает Тим. Сын. Мой. Родной. Белобрысая шевелюра, голубые как у всех Большаковых глаза. Я слепой идиот, даже спорить не буду.
Полинка быстро перебирает ножками и через секунду болтается у меня на шее. А пацан мой неповоротливый еще, ножки маленькие, боится сам с крыльца слезть. Разворачивается задом и пыхтит, со ступеньки на ступеньку переползает.
Да что ж я за отец, если сыну своему с крыльца не помогу сойти? Делаю усилие и встаю, хоть ноги и дрожат. Придерживаю Польку — прости меня, прости, мое сердце ходячее, но я так виноват перед ним…
Иду с к крыльцу с болтающейся на шее Полькой, подхватываю сына, и когда он обнимает меня липкими, пахнущими карамелью ручками, я будто проваливаюсь с головой в чистое, прозрачное озеро.
— Сынок, — шепчу, целуя выгоревшую макушку, — привет, сынок!
И с удивлением понимаю, что ничего во мне не изменилось.
Я полюбил не чужого ребенка, а собственного сына, и любить его больше я не стану. Это она мне стала ближе в тысячу раз. Ближе и роднее.
Поднимаю голову. Стоит на крыльце и смотрит на нас. Рядом старый черт Роберт в фартуке, одну руку в бок взял, второй в меня тычет.
— Вы только посмотрите на него! И где же вас носит, Тимур Демьянович? Мы тут его ждем, пироги каждый день печем, все глаза проглядели.
Опускаю детей на землю и в два шага оказываюсь возле Ники. Хватаю в охапку и сдавливаю так, что она лишь ахает.
— Тимур!
Наклоняюсь и шепчу в самое ухо:
— Даже не знаю, чего мне сейчас больше хочется, задушить тебя или ремня дать за Тимоху."
"Она тянется, берет в ладони лицо — они у нее ванилью пахнут и яблоками, — и целует.