А именно переводом брошенной мною фразой.
«Прежде, чем принимать экзамен, научись говорить на французском. Русская жирная задница».
Неплохо. Очень неплохо. Кажется, с образованием у Никиты лучше, чем с воспитанием.
— Жирной там не было, — пишу ему в ответ и отправляю телефон обратно, а в это время Юра своей властной рукой политика возвращает разговор в серьезное русло. Надо признать, делает он это мастерски. Сразу видно, что этих толстосумов, обремененных властью, но не мозгами, он привык держать в узде своего авторитета.
И именно он решает, когда ужину пора подходить к концу.
— Когда будете подыскивать работу, позвоните мне, — передает мне свою визитку толстый хрен с бегающими по моему декольте глазенками. — Мне очень нужны такие способные сотрудницы.
Визитку вместо меня забирает Мелисса и с вежливой, но убийственной улыбкой говорит:
— Такая корова нужна самому. У Алены заключен контракт со мной.
Первой фразы я не понимаю, но судя по всему, это смешно. Потому что все улыбаются.
И спустя пару минут, вопрос Никите о его предвыборной компании мужчины наконец уходят.
— Значит вы не против помогать Мелиссе, — спрашивает меня Юра, и я качаю головой.
— Пока она этого хочет.
— Отлично, думаю, нам с ней как раз нужно обсудить этот момент, — говорит он и утягивает закатившую глаза жену в кабинет, но прежде говорит Никите: — Отличная ложь, сынок."
"Меня сейчас стошнит. И я показываю это всем своим видом, когда мы остаемся с Никитой наедине.
— Итак, мы выяснили, что лжешь ты лучше, чем трахаешься, — смотрю прямо в глаза, что полыхают ледяным пламенем.
— Отрезать бы тебе язык, но не могу оставить тебя без основного рабочего инструмента.
И двойственность этой фразы так и веет обидой и гневом. Смотрю в его напряжённое лицо. Колкий взгляд то и дело скользит по моей шее и линии низкого декольте. Именно так, как весь вечер.
— Никита… — слышим бас его отца за углом, и сын раздражённо дергается.
— Я помню!
И меня снова пробивает на смех от того, каким большим и серьезным хочет выглядеть старший сын Самсонова, а на деле лишь маленький мальчик, которому запретили трогать любимую игрушку.
— Что смешного?
— Ты, — пожимаю тонкими плечами, облизываю губы и снова смеюсь с того, как перекосило лицо Никиты.