Каждая наша проделка была проста в применении, но требовала ювелирной точности в подготовке и исполнении.
Дождавшись, когда профессор Сарш займёт своё место за столом, я села в кресло для посетителей.
– Четвёртый курс пошалил?
– Отнюдь. Второй.
– Талантливая молодёжь растëт.
Профессор Сарш усмехнулся:
– И не говорите. Раз уж дело прошлое, может, всë-таки расскажете, зачем Вы тогда заблокировали доступ в кабинет ректора, испортив замок настолько, что пришлось даже дверь менять? Мы ведь проверяли, ни одна ведомость не пропала, ни единой оценки не было исправлено.
Я знала, что он спросит об этом, поэтому прихватила из дома тот самый конверт, который стащили из кабинета ректора, пока дверь пытались вскрыть. Если мотивы каждой нашей проделки были ясны, то история с дверью ректора так и осталась тайной.
Всë дело в том, что одна пустоголовая фифа, невесть зачем поступившая в университет вместо того, чтобы выбрать учебное заведение с программой попроще, и одну сессию за другой, но всë-таки худо-бедно сдавшая экзамены и переводившаяся на следующий семестр, решила устранить профессора Сарша, написав письмо, в котором обвиняла того в домогательствах.
Я передала профессору Саршу письмо, а сама пояснила, пока он вчитывался в текст:
– Мы случайно узнали о том, что на Вас написали донос. На время расследования последовало бы отстранение, поползли бы слухи о причинах.
Профессор Сарш дочитал донос и, подняв очки на лоб, сжал двумя пальцами переносицу:
– Какая гнусность...
– Увы. Но дело прошлое. Та девица всë-таки вылетела из университета, супруга Ваша в добром здравии, поэтому лучше ту историю забыть.
– Да уж. Так о чëм Вы хотели поговорить, Адарнения Эмильрин? Вряд ли хотели просто удовлетворить моё любопытство спустя пару десятков лет, – профессор Сарш убрал письмо, кинув в один из ящиков стола.
– Я хотела бы экстерном защититься на преподавательский стан. Не позднее, чем через три недели.
– По своей специальности?
– Нет. По общему профилю.
Профессор Сарш вернул очки на место и внимательно посмотрел на меня:
– Будет трудно.