Он сказал, что его зовут Шварц. Это его первая поездка в Европу. Пейзаж, сказал он, просто великолепен. На него произвел огромное впечатление Шильонский замок. Ему не очень понравился Париж как город – его чересчур расхваливают; он побывал в Фоли-Бержер, в Лувре и Нотр-Даме и заметил, что ни в одном из местных ресторанов и кафе не умеют правильно играть джаз. Елисейские поля, считает он, очень хороши, и ему понравились фонтаны, особенно когда они подсвечены.
Никто не сошел в Лез-Авине или Коруше. Было ясно, что все пассажиры фуникулера едут в Роше-Неж.
Мистер Шварц объяснил свои причины. Ему всегда хотелось, сказал он, побывать высоко в заснеженных горах. Десять тысяч футов – это очень хорошо; он слышал, что на такой высоте невозможно как следует сварить яйцо.
В порыве своего простодушного дружелюбия американец попытался втянуть в разговор высокого седовласого джентльмена, сидящего на другой стороне вагончика, но тот лишь холодно посмотрел на него поверх пенсне и вернулся к чтению своей книги.
Тогда мистер Шварц предложил поменяться местами с темноволосой дамой: так ей будет видно еще лучше, объяснил он.
Вызывало сомнение, понимала ли она по-английски. Во всяком случае, женщина только покачала головой и глубже зарылась в меховой воротник своего пальто.
Мистер Шварц прошептал Пуаро:
– Мне представляется неправильным, что женщина путешествует одна и никто о ней не заботится. За женщинами нужно присматривать, когда они путешествуют.
Вспомнив некоторых американок, которых он встречал на континенте, Эркюль Пуаро согласился с ним.
Мистер Шварц вздохнул. Он находил, что мир лишен дружелюбия. И его карие глаза выразительно говорили о том, что немного дружелюбия не помешает окружающим, не так ли?
IIИх принял управляющий гостиницы, одетый, как положено, во фрак и лаковые туфли, что выглядело как-то смешно в этом месте на краю света, или, правильнее сказать, на крыше мира.
Управляющий был крупным красивым мужчиной с важными манерами. Он непрерывно извинялся. Еще так рано, самое начало сезона.
Все это управляющий произносил с профессиональной учтивостью, и все же Пуаро показалось, что за этим любезным façade[18] он улавливает мучительную тревогу. Этот человек, несмотря на его непринужденные манеры, не был спокоен. Его что-то тревожило.