Если огурец, по утверждениям ботаников, на девяносто семь процентов состоит из воды, то финн, сравнявшись цветом с вышеозначенным огурцом, состоял на девяносто семь процентов из водки. Иногда он отрывал руку от рюмки, чтобы проверить внимательно, на месте ли Маринины бедра, достичь обладания которыми и представлялось ему конечной целью наливания. Второй рукой он держался за стол, как воздухоплаватель — за край гондолы.
— Господи, и куда ты ее сливаешь? — не выдержала Марина, посасывая свое шампанское.
— Сливаю? в деревянную ногу, — объяснил финн.
Марина ошарашенно пощупала его ноги:
— Тьфу! чуть не поверила. Ничего ноги не деревянные.
— Да? А мне казалось, — удивился финн. — Тогда в деревянный…
— Э. Нет у тебя ничего деревянного, — пренебрежительно убедилась она.
— А это уже твоя забота, — на удивление трезво рассудил клиент.
Очевидно, на последние три процента его организм состоял из стали, потому что после закрытия ресторана он отпустил стол и твердо взялся за круглую Маринину ягодицу, и в такой не совсем удобной, но однозначно решительной позе был прибуксирован в свой номер.
И Марина отработала свою зарплату тяжелее, чем с целым автобусом, тяжелее, чем ткачиха на двадцати четырех станках в последний день годового плана. Отпрыск пахарей и лесорубов был жилист, как трос, и неутомим, как мельница.
— Я думал, русские женщины горячие, — беспардонно заявил он, придымливая шестую сигару.
— Я те устрою небо в алмазах, — злобно пообещала Марина.
Да есть ли на свете такая сила, которая превозможет русскую силу, справедливо воскликнул другой гениальный русский классик, Гоголь. И он был, конечно, прав. Потому что к пяти часам утра назойливый суомский ездок являл собой бездыханное тело, лишенное скелетного остова.
Дрожащими пальцами Марина отсчитала из бумажника свой гонорар, отдышалась под душем и, пошатываясь, ушла в предрассветный мороз.
Что русскому здорово, то немцу смерть. Ну почему ж только немцу, не соглашается история. И наш случай — лишнее тому историческое подтверждение.