— А после этого мы всё начнём с начала, Эрер. Нам мешает только Гай…
О, она прекрасно понимала, как именно подать информацию, чтобы Эрер захотел отомстить брату. Приди она даже полгода назад, у неё был бы шанс. Соблазн поквитаться с Гаем, вернуть право на своё имя, снова стать вхожим в отчий дом и засыпать не в одиночестве, а в её нежных объятиях был бы слишком велик.
Однако теперь он молчал, слушая бывшую жену практически с ужасом.
Это она-то пострадала сильнее всех? А как насчёт той девушки, которую изнасиловали и измучили слухами и допросами настолько, что она покончила с собой? А как насчёт самого Эрера, который годами расплачивался за преступление, которого не совершал?
Джен действительно ни капли не изменилась — она была всё так же красива и всё так же поглощена лишь собой.
А теперь Эрер собственными глазами видел, насколько правы были говорившие, что Дженера не стоит того, чтобы рвать себе душу. Почему же он не замечал этого раньше? Почему не слышал вот этого бесконечного «я-мне-меня» в её речи? Почему был настолько ослеплён? Или ему просто очень хотелось верить, что хоть кто-то его любит?"
"А ещё в голову закралась циничная мысль: не пела ли Дженера его брату ту же песню? Не говорила ли Гаю то же самое? Не смотрела ли вот этими огромными голубыми глазами, полными тоски и мольбы, обещая все блага, но только если он расчистит себе путь и устранит с него неугодного брата?
— Ты хочешь, чтобы я избавился от Гая?
— И вернулся ко мне, — ласково проговорила она.
— Нет, Дженера. Ты постелила свою постель, теперь спи в ней одна.
Она вскочила с края больничной койки, словно ошпарилась его словами.
— Ты не понимаешь, каково с ним стало в последние годы! Он жесток!
— К моему сыну тоже?
Джен поколебалась, но всё же ответила правду. Никакой фальши в её словах он не почувствовал.
— Жесток ко всем, кроме Мальба.
— Почему?
— Не знаю. Мне кажется, ему доставляет особое удовольствие, что твой сын обожает его и ненавидит тебя.