А там, глядишь, и вернётся к вам домой сын вместе с новой женой. Всё же зелья Дичику дорогие требуются, экономить придётся. И приданое за Таллой никто не даст, так уж вышло. Зато вам радость.
— Какая? — истерично спросила та.
— В смысле «какая»? Что Давлар на Луняше не женится.
— Да пущай женится! — заголосила она, как главная по подъезду. — Пущай женится! Я ж разве хоть слово против скажу? Пущай женятся и домой возвращаются, я Луняшу ни словом, ни делом ни завжисть не обижу. Соларом клянусь! — она вскинула руки к солнцу в молитвенном жесте, а потом поклонилась до самой земли.
— Ну не зна-а-аю, — с сомнением протянула я. — Кажется, между Давларом и Луняшей всё уже испорчено, а вот с Таллой у него шансы ещё есть.
— Так я с ним поговорю! Завтра же поговорю… Да шо там! Сейчас пойду поговорю! — затараторила она. — И перед Лунькой извинюсь. Хорошая она девка, если подумать. И Амезег — мужик хозяйственный, приданое за ней какое-никакое даст. Дак пущай живут. Вот хоть бы у меня пущай и живут. И чего б ей за кого другого выходить, ежели к Давлику душа лежит? Чем мой сын хуже́е любого другого парня? Да он получше́е будет! Умный, внимательный и упорный мальчик.
— Ну… это вы уж сами разбирайтесь, но что-то сомнительно мне, что сможете вы Луняшу с Давликом обратно свести… — вбила я последний гвоздь в крышку гроба Лунькиного одиночества.
— Как не смочь? Смогу… Я уж расстараюсь!
— Ладненько. Пойду я тогда, мне ещё вещи собирать. Голова-то больше не болит?
— Не болит, — после паузы признала она. — И Давлик не просто так ушёл. Насела я на него так, шо он и не выдержал. Дурою была. Я уж и прощения просила, и объясняла, что не буду так больше поступать, а всё одно. Не верит он! Обижается, что перед людьми его дитятей неразумным выставляла.
— Так, — ничего не поняла, но на всякий случай согласилась я. — Ну всё, прощайте. Пора мне идти.
— Тась, ты подожди… — сошла она с крыльца. — Ты уж прости, что я так… Сама не знаю, откуда во мне столько злости и глупых мыслей было.